Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

что-либо иное, несущее людям вред. В различных чудовищах, которых побеждает Геракл, нетрудно распознать все символы, в которых были представлены силы тьмы, проявления темной,угрожающей человеческой свободе власти. Это отчасти признает даже Буттманн, хотя он во всем целом, — а значит, также и в этих силах тьмы — хочет видеть одно лишь нравственное (moralische) значение. Величайшим деянием Геракла является то, что он спускается в подземный мир, выволакивает наверх трехглавое чудовище, Кербера, и даже наносит рану самому Гадесу. Этот подвиг, согласно всем понятиям греческой древности, выходит за границы доступного для героя-че- ловека. Несмотря на то что такой спуск в подземное царство позднее предпринимается и другими героями, этот момент, с очевидностью, лишь переносится на них по примеру Геракла. Геракл здесь выказывает себя как имеющий власть над подземным миром, или, по выражению Нового Завета, — тот, кто имеет ключи от ада и победил ужасы преисподней,как иу Еврипида, где он освобождает Алкесту, он действительно представлен сражающимся с Θάνατος15. Сам Гадес есть изначально неблагосклонный к человеку бог; ибо дикий, жестокий бог, будучи наконец побежден, превращается в бога преисподней, т.е., прошлого; и таким образом тот бог, который побеждает его, конечно же, обретает власть и над богом преисподней. Не имея перед своими глазами предания высочайшего значения, греки никогда не рискнули бы приписать Гераклу такого, лежащего вне человеческой власти, деяния. На протяжении всего этого времени сам Зевс всякий раз вздыхает, видя своего сына в мучительной борьбе с тяготами службы Эврисфею. Небесная, самая любимая из дочерей Зевса, Паллада, позже всех родившаяся богиня, поддерживает его в его трудах и даже спасает его, ибо, как говорит она сама в «Илиаде»:

Ибо Зевс ведь не помнит того, как часто доныне Спасала я сына его, когда был он в печали средь ратных трудов Эврисфея,

Когда плача, взывал к небесам он, несчастный. Но Кронион С небесных высот послал ему в помощь меня,заступницу верную.

Если до сих пор главным образом подчеркивались терпение Геракла и его выносливость в тяжелом труде, то теперь нам следовало бы принять во внимание также и его слабости, которым он был подвержен на всем протяжении его унижения. Буттманн со своей точки зрения совершенно прав, когда говорит, что эти слабости самого Геракла были необходимы для поэтического воздействия якобы преследующего моральную цель мифа. В любом случае, герой, который никогда не был подвержен человеческим слабостям, не мог бы служить образцом для подражания; а значит, поэт должен попускать падения для своего героя, дабы обычный человек мог смотреть на него как на — хоть и далеко его самого превосходящего, однако в чем-то ему равного, — такого, которому он мог бы стремиться подражать. Однако Буттманну было бы весьма трудно доказать, что для этого морально-поэтического намерения

облачаясь в женские одежды. В некоторых повествованиях это пребывание в рабстве объясняется как наказание за некий проступок, совершенный им в прошлом. Однако, пожалуй, это надуманное и искусственное соединение, точно так же как и работы, которые вменяются ему в обязанность в этом его втором рабстве, представляют собой лишь бесцельное и неизобретательное повторение тех, что встречались нам уже ранее. Существенная часть остается той же — его оженствление. Это в греческом мифе не имеет никакого смысла, и в особенности хотелось бы сказать: для идеала человеческого совершенства или нравственного героя Геракл здесь опускается уж чересчур низко. Если, однако, все греческое повествование о Геракле рассматривать лишь как переведенное в сферу человеческую, как историю, в основе которой лежит предание с гораздо более высоким значением, — то тогда и эта характерная черта представляется вполне вразумительной. А именно, Геракл в сознании есть предшественник Диониса, его раннее явление, а точнее — его самое раннее явление, непосредственно следующее за тем моментом, где он еще слит в единое божество с Уранией. Эта последняя характерная черта, таким образом, ведет свое начало из того момента, где сознание Бога — а значит, и сам Бог — было еще слабо, еще как бы затеряно и спрятано в женском божестве, — из той эпохи, где еще мужчины в женских, а женщины в мужских одеяниях приносили жертвы Урании: с чем тогда будет вполне согласно то, что приводит Иоанн Лидиец, — однако из несколько более древнего писателя, Никомаха, — а именно, что в мистериях Геракла мужчины переоблачались в женские одежды. Тот факт, который мы можем извлечь отсюда, есть, во-первых — то, что существовали мистерии Геракла. Эти мистерии могли вести свое начало лишь из самого далекого прошлого. Ибо покуда тот или иной бог был слаб, покуда он не мог властно заявить о себе в сознании, до тех пор он чествовался лишь в тайне и исповедовать его решались лишь в мистериях. То, что писатель, который упоминает данные мистерии, принадлежит к столь позднему времени, отнюдь не свидетельствует против возможности для нас использовать это место. Тот, кому на других примерах знакомо упорство, с которым религиозные обычаи передавались из самой темной древности вплоть до самого светлого, самого освещенного времени позднейшей истории (достаточно вспомнить лишь сабазийские мистерии, происходящие из столь же древней, если не из еще более древнейшей, поры и проникшие в Рим уже в 560 году после основания города), тот, кто способен воскресить в своей памяти такие примеры, — допустит равно и возможность того, что от столь же темной эпохи в отдельных областях сохранились также и мистерии Геракла. В этих мистериях, которые относились к еще не выделившемуся окончательно из женского божества Гераклу, мужчины облачались в женские одежды; и так же обстоит дело со служением Геракла у царицы лидийцев — народа, чей решительно сладострастный характер, очевидно, сперва происходил от prava religio, от суеверных представлений.

К числу унижений Геракла принадлежит также и то, что создается впечатление, будто он сам принимает участие во всем, что возникает в результате противодействия враждебного принципа — принципа,который он, собственно, стремится преодолеть, — во всем этом буйном, развратном, соблазнительном или даже противостоящем человечеству, — часть вины за все это возлагая на себя. Ибо для того чтобы преодолеть этот принцип,он должен был сам войти в него. Так, например, — когда он невольно становится причиной сожжения (принесения в жертву враждебному богу) детей; так — когда он против своей воли становится причиной того слепого безумия, которое возбуждает в сознании угрожаемый в своем бытии и потому раздраженный, разгневанный принцип. Благодаря своему положению он сам принимает участие во всех слабостях, во всех болезненных проявлениях человечества и, будучи сам без греха, поневоле должен брать на себя его вину.

Вот что повествует нам миф о последних страданиях Геракла. Поводом к ним также послужила ревность: не божественная ревность Геры, но человеческая ревность, которая, однако, вступает здесь на место божественной или ее собой представляет. Ревность, таким образом, пребывает существенным компонентом в том и другом случае. Она становится причиной последних страданий Геракла, равно как и тех понесенных им трудов и испытаний, в коих прошла вся его жизнь. Один Кентавр, Несс (думаю, мне нет необходимости говорить, что природа кентавра есть не что иное, как сама дикая, необузданная, непокоренная,однако же доступная для обуздания природа человека; по этой причине именно конь служит ее символом; кентавр есть наполовину конь, наполовину человек, или, как описывают его римляне, которые под человеком могли понимать лишь христианина, — mezzo Christiano mezzo cavallo19: наполовину христианин, наполовину конь; возможно, что именно от представления о кентавре средневековое воображение наделяет дьявола пусть и не телом коня, однако по меньшей мере конским копытом) — кентавр Несс, сраженный издалека стрелой Геракла, умирая, передает стоящей рядом с ним супруге Геракла Деянире (кентавр хотел овладеть ею на другом берегу реки, куда он ее перевез) свою окровавленную одежду, уверяя Деяниру, что если Геракл наденет ее, это всегда поможет ей вернуть его в случае измены. По поводу предполагаемой здесь измены можно сказать следующее. В прогрессирующем движении все относительно. Каждая точка или момент этого движения существует в себе или абсолютно, а значит — еще не рассматривается по отношению к некоторому последующему, еще не предан этому продвижению, не принадлежит ему, а значит, существует позитивно; однако по отношению к последующей точке продвижения этот момент принимает иную природу и превращается в негативный, ему противопоставляющийся и ретардирующий20 принцип; враждебная движению и прогрессу сила обретает теперь в нем самом инструмент торможения и бросается в эту точку всей своей мощью. Это знакомый всем ход любого человеческого продвижения, и всякий непрестанно и последовательно

трудящийся наверняка имел случай наблюдать, как нечто, вызванное к жизни им же самим, что без него вообще не существовало бы, — восстает против него, едва лишь он начинает двигаться дальше. Движение, которое инициирует Геракл, есть прогрессирующее преобразование. Сознание,которое в одном моменте было ему предано, в последующий ощущает себя покинутым им, и в своей ревности против него превращается в инструмент враждебной ему силы. Деянира, принимая дар Несса, уже тем самым выказывает неуверенность своего собственного сознания в Геракле. Кентавр заранее говорит ей, что Геракл покинет ее, не останется с нею; поступая так, как он ей говорит, она показывает, что связана с ним лишь на определенный момент (обручена с ним), однако отнюдь не безусловно ему предана. Таким образом, здесь даже то, что с самого начала родственно ему и ему принадлежит, становится на сторону изначально враждебной, противостоящей ему силы; и не только в поэтическом отношении, дабы тем самым избежать навязчивого повтора, не в качестве только поэтической вариации, но также и в отношении самой сути — такое опосредование глубоко воспринимается и является вполне сообразным. Деянира посылает отсутствующему, от нее действительно уже отдалившемуся супругу запятнанное кровью кентавра одеяние; едва лишь он,ничего не подозревая, облачается в него, как все его тело пронзает невыносимая боль. Убитый, борющийся со смертью кентавр словно бы напитал свою кровь всем ядом своей природы. Злой умирает, однако само Зло не умрет до тех пор, покуда оно действительно не произведет всех возможных бедствий. Тело Геракла, как вполне верно замечает Буттманн, поражено не естественным, но сверхъестественным ядом; это яд самого принципа зла, зла как такового; это уже не просто противостоящий, враждебный принцип, это — возведенный не- человечески-человеческой природой в степень собственно зла, одухотворенный яд, который пронзает его огненной болью и, наконец, причиняет ему самые страшные, самые невыносимые страдания. Ибо сам Геракл за это время уже в гораздо большей степени освободился от реального бога; в какой-либо более ранний момент тот же самый яд не был бы для него столь мучителен. Однако это есть лишь последняя боль отделения от реального бога, и именно момент высшего страдания становится его последним просветлением, где, говоря словами Шиллера:

Бог,сбросив бренныепокровы Всияньи покидает человека21.

Непомерность страдания приводит его к последнему решению. Будучи убежден, что лишь в своей смерти, т.е. совершенно умерев для всего того материального, земного, что еще удерживает его в зависимости от Кроноса, он может отыскать лекарство от ужасной болезни, — этот возвышенный духом сам сооружает себе костер, дабы испепелить свою естественную жизнь в огненной смерти; однако пламя пожирает лишь естественное в нем, — лишь то, что было в нем от его смертной матери,