Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

отношению. Бесспорно,что во власти божества было позволить потерянному оставаться потерянным, однажды разоренное и разрушенное в своем внутреннем порядке всецело предоставить ходу его необходимого и неизбежного саморазрушения,

врезультате коего человек, если бы он даже и не исчез также и физически из числа живущих существ (что весьма и весьма вероятно), по меньшей мере исчез бы как человек, как богосознающее существо, знаменуя собою уже не более чем высший класс животных. Без этой высшей силы было бы совершенно непонятно: почему — коль скоро эта вторая личность, относительно духовный бог пришел в бытие лишь

врезультате того, что прежде исключительный, абсолютно центральный бог стал периферическим, — почему эта вторая личность вновь не исключается из бытия непосредственно после того, как ставший относительно потенциальным бог вновь подымается к мужественности и актуальности, как это происходит в случае с Кроносом. Таким образом, лишь участием некой лежащей вне самого сознания,и именно поэтому непостижимой для него силы — можно объяснить тот факт, что вторая личность все же продолжает существовать одновременно с вновь пришедшей к исключительности первой, а именно — исключается лишь из божественности, но отнюдь не из бытия. Если же теперь то, что лежит вне самого сознания, мы называем естественным, то мы скажем: естественным образом, т.е. для самого сознания,было также возможным, чтобы та вторая личность была исторгнута всецело, т.е. также и из бытия; а поскольку для сознания Кронос — как ревнующий о своей единственности бог, которого оно представляет как истребляющий огонь, — с необходимостью существует в естественной склонности всецело истребить эту другую, претендующую на божественность или на причастностьк божественности личность (это первый момент, в котором А2 присутствует в качестве противоположности), то тем самым существование этой помогающей и служащей личности представляется как допущенноеКроносом, и допущенное именно при условии, что эта личность откажется от божественности, отвергнет всякое величие и примет образ раба. Поскольку, однако, в мифологическом сознании нет ничего стабильного, устойчивого, но все пребывает в постоянном раскрытии и становлении, то также и Мелькарт предстает как все еще дарованный Кроносом, или Кронос все еще видится в естественной склонности полностью его уничтожить и выступить, тем самым, не просто как исключительный бог, но как абсолютно исключительный, всеистребляющий, т.е. как Уран. Страх того, что это может произойти,выражается преимущественно в случаях больших общественных катаклизмов. Здесь, таким образом, наступает время умилостивить Кроноса в его гневе, с тем чтобы он не поглотил несущего мир и спасение Мелькарта — не упразднил бы его всецело в его бытии: и что они могли бы предложить ему более существенного, чем собственных единственных детей, которых они жертвовали ему, с тем чтобы он оставил им своего сына, и которых именно поэтому они сжигали на костре, с тем чтобы огонь Кроноса (собственно Урана), вырвавшись

наружу, не уничтожил его собственного сына, но напротив, чтобы Кронос навсегда оставил ему жизнь во благо человечества. Эти жертвы, таким образом, действительно были не столько благодарственными жертвами тому богу, который не пощадил собственного сына — сколь бы привлекательным ни показалось такое воззрение

исколь бы естественным образом подобное высказывание Диодора Сицилийского ни вело нас к такому заключению, — но напротив: это были жертвы умилостивления, предназначенные разгневанному божеству, которое непостижимым для самого сознания образом дало человечеству другую личность — пусть и не в божественном облике, однако именно благодаря этому живущую в среде самого человеческого рода, непосредственно ему служащую и несущую помощь, — жертвы, имеющие целью побудить разгневанного бога не отбирать у человечества этого помощника

изаступника. Кроноса,таким образом, чествовали с помощью этих страшных жертвоприношений, не потому, что он не пощадил этого сына, но с целью упросить пощадить его — оставить ему дальнейшее существование в качестве лишенного божественности существа, терпеть это его существование.

Таким образом, я считаю, что теперь мною дано объяснение этим жертвоприношениям, которые, по всеобщему воззрению, относятся к самым страшным, самым непостижимым явлениям древности.

Если теперь мы обратимся к тому общему приобретению, к тому завоеванию, которое несет нам только что законченное изложение, то оно заключается преимущественно в том, что эта вторая — родственная Дионису или, собственно, являющаяся его прообразом, — личность была указана нами также и в учении о Кроносе; правда, как сказано, всего лишь как прообраз или как тип, еще не как Дионис во всей своей божественности, однако все же не в каком-либо ином образе, но в том, который мы усмотрели уже заранее, после того как было показано,что для сознания эта личность не может сразу же явиться как бог, но сперва лишь как непостижимое существо-посредник.

ПЯТНАДЦАТАЯ ЛЕКЦИЯ

Особенным положительным результатом последнего изложения можно признать то, что благодаря ему мы оказались в состоянии найти и указать должное место в развитии мифологии образу Геракла, который обычно доставляет такое множество неразрешимых затруднений ученым истолкователям — тем самым, уяснив его истинное значение и происхождение. Ибо то, что Мелькарт и Геракл представляют собой одну и ту же личность, является общепризнанным.

Собственно Геракл принадлежит лишь настоящему, только что оговоренному моменту; его первое появление можно наблюдать у финикийцев (достопримечательным может показаться тот факт, что имя Мелькарт не встречается в Ветхом Завете, где есть лишь Ваал, как называли верховного бога (Кроноса) в Карфагене и во всех финикийских колониальных городах); в более поздний момент, напр., в египетской, в греческой мифологии, место Геракла уже занимает другая, более высокая личность. Однако именно тот факт, что он как таковой, как являющийся в рабском обличий, в позднейших мифологиях есть собственно уже чуждый образ, — с одной стороны, составляет трудность его объяснения в этих мифологиях, где он помещается вне всякой взаимосвязи, с другой же стороны, из того, что он останавливается в этих позднейших богоучениях в качестве образа, словно бы отделенного от остальной мифологической ткани, для нас происходит то преимущество, что иные черты, идущие от его первогобытия, тем не менее, сохраняются в этих позднейших представлениях, являясь неоспоримыми свидетельствами этого первого бытия; так что, возможно, именно греческое сказание о Геракле, в его должном применении,все еще способно представлять собой средство к тому, чтобы восстановить некоторые черты изначальногообраза Геракла, которых мы уже не можем отыскать путем сбора непосредственных свидетельств или фактов — по причине слишком большой удаленности времен. По этой причине я также считаю целесообразным высказаться по поводу греческого Геракла именно в данномместе.

Однако, прежде чем заговорить о греческом Геракле, я хочу сказать еще пару слов о египетском. Ибо культ Геракла смог распространиться до самого Египта, аименно, согласно рассказу Геродота, здесь он был причисляем к двенадцати древним богам,