Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

негации, страдательности с тех самых пор, как в человеческом сознании (ибо лишь в нем он мог себя осуществлять) он был вновь положен как только потенция, т.е. выведен за пределы действительности. Вторая потенция была осуществлена и прославлена лишь в преодолении В; таким образом, как только В вновь пробуждается, вторая потенция лишается своей славы (ist entherrlicht),т. е. полагается в страдательном состоянии — ибо страдать и пребывать в славе суть противоположности в известном месте: если один член страждет, вместе с ним страждут и остальные; когда же один член прославляется, с ним вместе прославляются и другие. Согласно тайному учению евреев, грехопадение объясняется как восстание человека против господства Мессии. Падение происходит, когда преодоленное в человеке В вновь уклоняется от подчинения власти второй потенции. Коль скоро это произошло, человек подпал под власть быть не должного, однако одновременно из человеческого сознания исключена также и высшая потенция, и ей вновь предстоит осуществить себя в нем. Страдание Мессии,таким образом, с точки зрения Ветхого Завета не является только грядущим, но настоящим, каким оно и изображается в уже упомянутом Исаевом пророчестве; как грядущее,напротив, изображается лишь его прославление. Гезениус — тем, что страдание изображается как настоящее, — хочет опровергнуть отношение этого места к Мессии. Однако, как сказано,страждет не только лишь уже вочеловечившийся Мессия, но он страждет от начала, и упомянутое пророчество в особенности потому является неоценимым памятником всей этой человеческой эпохи и ее религиозного развития, что здесь, в полном согласии с параллельным развитием язычества, Мессия представлен не как Царь или сам Господь, но как всего лишь слугаБожий, как страждущий, как претерпевающий великие труды и скорби. «Он тянется вверх как отпрыск» (т.е. он слаб перед лицом гордой власти тьмы, объявшей весь мир), «словно корень из засушливой почвы, не было в нем ни вида, ни красоты, мы видели его, но не было в нем вида, который бы привлекал нас к нему». Можно видеть, что его возникновение (его бытие в совершенно ином образе) и его унижение не представляются как нечто будущее, но как нечто ныне существующее, и даже более того — давно уже бывшее. Однако, как показывает дальнейшее, в результате вины человека он отрицается в своей божественности, лишается своего места, и поэтомуему дано прозвище — и именно в этом униженном и презренном облике оно приобретает особое звучание — сын человеческий. Как эта вне божественности положенная потенция, он есть сын человеческий. «Он нес, — как говорится далее, — он нес все это время нашу немощь и возложил на себя нашискорби». Состояние человеческого сознания в эпоху, в частности, становления язычества, тот процесс, в котором порождаются мифологические представления, есть закономерно протекающая в сукцессивных кризисах болезнь, посредством которой сознание восстанавливает себя в первоначальном здоровье. Точно так же скорби, которые понес на себе Мессия, суть скорби раненного и в себе самом разорванного

говорилось, хоть и не определенно, однако также пользовался почитанием тот слуга Божий, с которым образ, представленный пророком, имеет наибольшее сходство, и с величайшей радостью апостол прямо отсюда начинает свое наставление, ибо он знает, что здесьврата понимания отворены также и для язычников. В итоге занятия эфиоп принимает крещение и исповедует, что Иисус Христос есть Сын Божий. Апостолу не нужно было сперва объяснять ему понятие Сына Божьего, речь шла лишь о том, что Иисус Христосесть именно тот самый Безымянный (ανώνυμος), или что не Мелькарт, но Иисус Христос есть сын Бога. Ибо, безусловно, тот же самый, кто

вполноте времен явился как божественная личность, — в язычестве действовал как естественная потенция. Не будет в том никакого осквернения,если те истины,которые даже и в самом Ветхом Завете представляются в отчасти еще завуалированном виде и которые лишь в Новом Завете предстают в своем полном значении,— мы распознаем и укажем еще в ранних, искаженных оптических преломлениях язычества. Это происходило всегда, и начало такому распознаванию было положено еще отцами Церкви, хотя им и недоставало собственных конечных понятий,для того чтобы дать объяснение такой взаимосвязи. Согласно нашему воззрению, именно этот, пусть даже преломленный и нуждающийся в коррекции,отблеск христианских идей

вязычестве, доказывает необходимость и вечность идей христианства. Если бы эту взаимосвязь, как обычно и происходило до сих пор, захотели объяснить только исторически, искажением знания, в незапамятные времена дошедшего также и до язычников, напр., о состоянии унижения Мессии, — то именно тогда эти истины, которые так же стары, как и сам мир, и чьи основания были положены вместе с основанием мира, — именно тогда эти истины выглядели бы как только случайные, имеющие лишь случайное хождение в среде человечества. Правда, ничего иного они не представляют собой также и для большей части лишь формально ортодоксальных теологов, и это utiliter37 принимается теми, чьи понятия и познания принадлежат вчерашнему дню и кто не выказывает ни малейшего намерения и устремления учиться чему бы то ни было: сегодня они держат высокопарные речи и владеют всеобщим вниманием, но уже назавтра ничего собой не представляют.

Теперь я возвращаюсь ко взаимосвязи настоящего исследования. Во всем этом изложении мы исходили из того — подтверждаемого самыми согласными между собой и самыми неопровержимыми свидетельствами — обычая: иногда при наступлении чрезвычайных обстоятельств, а иногда и в один определенный ежегодно повторяющийся день, приносить в жертву Кроносу мальчиков, а именно — первенцев или единородных сыновей. Вследствие прежнего опыта, свидетельствующего о том, что такие действия представляют собой не что иное, как подражания действиям и обстоятельствам самого почитаемого бога, нам пришлось заведомо утверждать, что эти жертвы были приносимы богу, который ради блага человечества не пощадил собственного первородного сына. (Тем самым возникла необходимость указать

для Кроноса сына, и именно единородного сына. Его мы нашли в лице Мелькарта.) Для того, однако, чтобы с большей определенностью представить себе смысл этих жертвоприношений, помыслите себе данное отношение следующим образом: Кронос по природе своей есть жестокий, неблагосклонный к человеческому роду бог, но его сущность для сознания смягчается тем, что он исключает вторую потенцию из своего божества, полагая ее в рабстве и услужении; ибо именно благодаря этому она достается человечеству, а благодаря ей — человеческий род получает все те благодеяния, которые сам Кронос никогда не смог бы ему оказать: сам Кронос не есть всецелои совершенно Кронос, но в его основе все еще лежит, — также и для сознания, — абсолютно исключительный бог; и тот факт, что он полагает или порождает Мелькарта, — сознание рассматривает поэтому не как необходимость, лежащую в природе бога вообще,но как необходимость природы Кроноса как такового. То дикое, неблагосклонное к культивированной человеческой жизни, что есть в Кроносе, происходит не из его настоящего бытия, но имеет происхождение гораздо более далекое, ведет начало от его древней природы. Как дикий и жестокий он не есть Кронос в особенности, но есть именно тот всеобщий, всепоглощающий и всеистребляющий бог. Кроносом в особенности он становится лишь в результате того, что порождает (gibt) Мелькарта. Однако то сознание, которое в Кроносе все еще ощущает всеобщего бога, опасается как раз того, что он может перестать быть Кроносом и принять свою прежнюю абсолютно истребляющую природу. Этот страх возникает в особенности во времена великих общенародных бедствий, несущих угрозу существованию всего государства, т. е. данному Мелькартом порядку и укладу; когда вследствие тяжелого военного поражения или опустошительной эпидемии чумы распространяется панический ужас, карфагенский народ больше всего боится возвращения прежних времен. Эти жертвы поэтому приносятся не Кроносу как таковому, но все еще присутствующему в нем, пусть даже и всего лишь как прошлое,изначальному богу — Урану; ибо, согласно месту, приведенному из Санхониатона, сам Кронос приносит в жертву всесожжения Урану своего единородного сына (Урану, дабы примирить его со своим от него отличием,Кронос приносит жертву, вынуждая своего сына принять образ раба; это уступка, которую он делает Урану). Сам Кронос по отношению к Урану может существовать лишь исключая своего сына. Таким образом, этого бога, который самим своим существованием грозит человеческому роду и всему его (Кроноса) собственному складу и умонастроению, необходимо умилостивить путем принесения этой жертвы, которая — поскольку тот, кого должно умилостивить, есть огненный, всеистребляющий бог — должна быть предана огню (также и это, следовательно, есть особая характерная черта, требующая для себя объяснения). Это жертвоприношение должно побудить Урана предоставить человечеству Кроноса, а вместе с ним и несущего мир и спасение Мелькарта, дабы на место этой двойственности никогда уже вновь не пришло изначальное всепоглощающее

и всеистребляющее единство, которое, правда, — покуда сознание еще безраздельно

внем пребывало, — воспринималось им безо всякого страха; однако после того как однажды была явлена противоположность и одновременно с ним положенное освобождение, человечество может испытывать лишь ужас перед перспективой возврата

вабсолютное единство. В самых древних обрядах, в наиболее древних выражениях поэтического искусства можно наблюдать, насколько твердо и уверенно человечество, однажды совершив выход из доисторического состояния, придерживается раз и навсегда завоеванного гражданско-исторического образа жизни, и насколько близким еще для него является воспоминание о прежнем состоянии и связанный с ним страх вновь потерять свое нынешнее бытие и попасть под власть собственного прошлого. Именно этот страх заставлял приносить жертвы богу. Тем самым, бога упрашивали оставаться Кроносом и не возвращаться к прошлому.

Эти жертвы, таким образом, следует считать в большей мере умилостивительными, нежели благодарственными. Правда, выглядит вполне естественным, что люди были благодарныКроносу за дарованное им. Относительно естественности такой благодарности самой по себе — не может быть никакого сомнения. Однако именно в тот момент, когда сделано такое предположение, мы будем попросту вынуждены признать также и следующее. Благодарность ощущается и выражается лишь в ответ на добровольно оказанное благодеяние, — такое благодеяние, в котором точно так же могло бы быть и отказано. Таким образом, чтобы до конца понять чувство этой эпохи, видится необходимым одновременно предположить в ее сознании также и представление о том, что в дарованном ей благодетеле ей могло быть равным образом и отказано.Кронос не толькодолжен был иметь возможность (что до сих пор единственно рассматривалось) исключить второе лицо из божественности, он должен был быть способен исключить его также и из бытия,т. е. совершенно истребить его (тогда, правда, он сам не был бы Кроносом: он остался бы в индифференции, в неразличимости). Хоть мы и предположили, что Кронос исключает второе лицо лишь из божественности, но не из бытия, и как факт это вполне верно, однако мы лишь принялиданный факт, но отнюдь еще не поняли его. Мы сделали такое предположение, поскольку этой второй потенции уже было предоставлено место предшествующим моментом; следовательно, мы, по сути, приняли это, лишь предположив, что в данном процессе однажды происшедшее не может быть взято назад, движение не может иметь обратного хода, однажды положенное не может быть вновь упразднено. Если же теперь возникает вопрос: не о том — так ли это, но о том — почему именно это так, — то для того чтобы ответить на этот вопрос, мы можем лишь сослаться на ту высшую силу, тот numen,о котором мы еще в самом начале сказали, что он руководит всем этим процессом; на ту силу божественной жизни и бытия, которая не отпускаетчеловеческое сознание, и отчужденное и отпадшее от него, тем не менее, посредством необходимого процесса — вновь приводит к первоначальному