Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

ровным счетом ничего не известно и не может быть известно. Сыновья, которых в греческой теогонии проглатывает Кронос, суть действительные позднейшие боги: Зевс, Посейдон,Гадес; о послекронийских богах, однако,эти народы ничего не знают, ибо они остановились в своем движении на Кроносе; 2) тем самым, все еще не было бы объяснено то обстоятельство, что в жертву приносились первородные и единственные сыновья. Ибо Кронос теогонии проглатывает всех своих детей без различия (также и женского пола), а значит — не своего единственного сына. В Ветхом Завете, правда, встречаются свидетельства того, что в жертву Ваалу — израэлитами — приносились также и дочери, однако уже ранее приведенные свидетельства профанных писателей не оставляют сомнений в том, что в случаях самых торжественных жертвоприношений — карфагенян, напр., — в качестве жертвы полагались единственные или единородные сыновья. Если, таким образом, допустить, что мы правы, признавая за этим обстоятельством особую важность, то какое все-таки следует дать ему объяснение?

Я охотно признаю, что это объяснение не легко, что оно может показаться гораздо более дерзким, нежели все сказанное прежде. Однако важна попытка; и после того, как факт самого жертвоприношения поставлен, по меньшей мере, вне сомнения — коль скоро Евсевий в уже приведенной хвалебной речи уверяет, что у финикийцев эти жертвы были приносимы даже ежегодно, т.е. представляли собой регулярно повторяющиеся торжества, коль скоро, далее, торжественные действия, совершаемые в честь того или иного бога (как мы ранее уже видели на множестве примеров) суть подражания деяниям, действиям или обстоятельствам самого этого бога, то — по всей видимости — эти ежегодные жертвоприношения могли предназначаться лишь одному богу: тому, который отдал своего собственного, единородного сына для блага человечества. Здесь, таким образом, мы впервые приходим к идее о сыне, а именно — о единородном сыне Кроноса. Можно ли теперь указать где-либо такого сына? В каком божестве или каком богоподобном существе мы сможем признать его? Куда сможем поместить его, какое место является будто специально свободным и открытым для него? Как единородный сын он не может являться одним из сыновей Кроноса, которых множество — он не может быть одним из тех субстанциальных богов, которых греческая теогония называет в качестве его сыновей.

Однако настоящий момент сознания уже более не принадлежит одному лишь Кроносу. Также и другой, освобождающий бог, которого мы еще ранее успели обозначить общим именем Диониса, уже причастен к настоящему положению. С момента катаболы мы всегда можем указать на его присутствие во всех мифологиях. Неужели этот бог никак не проявил себя в учении Кроноса? И если он присутствует в этом учении, то может ли оно поставить его к Кроносу в какое-либо иное отношение, кроме отношения сына — и именно единородного? Ибо ведь в своем первом явлении освобождающий бог был сыном Урании, т.е. ставшего теперь относительным,

потенциальным или женственным, бога. Мы доказали — по меньшей мере косвенно — его присутствие у вавилонян и несомненно распознали его у аравийцев. Разве может он всецело отсутствовать у финикийцев, которые ведь являются народом позднейшим и одновременно стоящим исторически ближе всех к только что названным?

Действительно, даже если и может представляться сомнительным, что освобождающий бог выступает в этой мифологии как сын Кроноса, то по меньшей мере тот факт, что он вообще в ней присутствует, лежит вне всяких сомнений. Он никак не может отсутствовать в ней, и он в ней действительно есть, пусть даже здесь он для нас не столь легко различим с первого взгляда, как в иных местах. Ибо естественно, что его положение меняется с каждым следующим моментом, так как его отношение к реальному богу не остается одним и тем же. Следовательно, конечно же, в этот момент, когда он противостоит вновь принявшему мужественные черты реальному богу — Кроносу, — он должен выглядеть иначе, нежели в тот предшествующий, где он сливался для сознания в одно божество с женственной Уранией. Женское божество и соответствующее ему мужское соотносились там как простые корреляты, где одно включало в себя другое и требовало его, т.е. они никак не были противоположностями; борьба, которую мы видим в настоящем моменте, там еще не разгорелась. На место Урании пришел Кронос. Этот последний, правда, уже не может исключить освобождающего бога, порожденного предшествующим моментом, из бытия,однако он властен исключить его из божественности, которая принадлежит лишь ему одному и в которой Кронос ему отказывает, не допуская его к ней, так что тот вынужден отказаться от божественности, принять рабский облик и жить в этом состоянии отречения. И в этом облике — единственном, который, как я показал, освобождающий бог может принять или явить, — в этом облике, не в облике бога, но — личности, стоящей между богом и людьми и словно бы равно богу и людям служащей, в облике такого существа-посредника, которое вынуждено добывать, силой завоевывать для себя божественность, мы действительно находим его в финикийскоймифологии. Он предстает как Мелькарт (Melkarth) со своим финикийским именем, для греков же он Μελίκαρθος14: они сравнивают его, и по праву, с греческим Гераклом. Однако я попрошу вас до поры до времени оставить это сходство, или это родство — полностью в стороне, ибо позднее я намерен высказаться о нем особо.

Значение имени Melkarth вполне определенно и строится не на догадках. Финикийский язык известен нам отчасти по туземным памятникам,монетам, надгробным надписям и т.д. (все на данный момент известные памятники финикийскогоязыка и литературы представлены вместе в ученом труде Гезениуса). Язык Финикии есть язык Ханаана, и — если не принимать во внимание незначительных различий — можно сказать, что он идентичен еврейскому. Поэтому и все истолкования имени Melkarth по большей части сходны между собой. Оно состоит из "f7Q15 = «царь»

игпр (или гтпр]16) = «город». Таким образом, Мелькарт = город-царь. В добавление к этому существует, по меньшей мере, одна финикийскаямонета, на которой можно прочесть имя Melaeh Korth. Однако что же означает теперь это имя? Что должно выражать собой имя — город-царь? Давайте вспомним, о том, что человечество лишь в момент выхода из астральной религии совершает переход к постоянным жилищам

иземледелию. Этот переход от свободной, ни к чему не привязанной и потому звероподобной жизни ранней эпохи (я вновь напоминаю вам о θηριωδώς ζην17, о которой греки говорят всегда, когда ведут речь о благодеяниях Диониса и появляющемся вместе с ним женском божестве, Деметре); этот переход от бродяжнической, звероподобной жизни ранней эпохи к постоянной собственности и затем, далее, к гражданской жизни через совместное проживание в хорошо укрепленных городах (я напоминаю вам о часто встречающемся έΰκτιμένη έν άλωη18 у Гомера, который также никогда не упускает случая упомянуть прочные стены отличенного таким образом города — чувствуется, насколько уютно и безмятежно его эпоха ощущает себя в сознании укрепленных и безопасных городов, — он всегда готов приветствовать самыми прекрасными эпитетами те города, мимо которых он проплывает на волнах своего напева) — этот переход от скитальческой, лишенной всякого уклада жизни первобытной эпохи к спокойному быту городов всегда и повсюду приписывается родственным Дионису божествам, и именно соответствующая Дионису, словно бы попросту заменяющая его в финикийскоймифологии личность в качестве основателя городов, в качестве первого основателя городской общины,носит имя — Melkarth. Его главный храм именно поэтому находился в самой столице Karthago (слог karth в Melkarth и в Karthago есть одно и то же слово). Если Вавилония и Персия были близкими к патриархальному состоянию монархиями, то Карфаген был первым государствомв нынешнем смысле — с уже определенно выраженным (олигархическим) укладом. В качестве же средоточия государства сам этот город приобретает все большее значение. Туда (в Karthago) ежегодно приходят так называемые теории (Theorieen) — посольства всех карфагенских колоний, — с тем чтобы воздать хвалу

ипринести свои жертвы богу, который являлся поистине верховным настоятелем пунической государственной и союзной системы. Допустим, что это имя захотели бы объяснить так, чтобы оно означало лишь царя города κατ' εξοχήν19, столицы — т.е. города Карфагена: это ничего не изменило бы по сути. Оно все же означало бы, тем самым, бога-хранителя столицы, представляющей собой центр, средоточие государственного единства. В самом этом имени уже дано его отношение к Кроносу. Кронос

итеперь все еще есть всеобщий: т.е. жительствующий в широком и всеобщем бог — бог полей и открытых пространств, — El Sadai, как я часто испытывал искушение (и испытываю еще и по сей день) прочесть довольно трудно поддающееся объяснению имя El Schaddai, которым израэлиты обозначали своего бога до тех пор, пока он не получил имени Иегова. Кронос,таким образом, был богом природных просторов;