Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

себя, утверждает себя в единоличном обладании реальным бытием, которое он не желает делить ни с кем иным. Ибо духовный бог допущен, но всего лишь как потенция: действительное бытие все еще принадлежит исключительно первому, который не позволяет второму получить часть от этого бытия. В Кроносе, таким образом, продолжает свое существование формальный монотеизм, и если мы пожелаем придерживаться лишь одного отдельно взятого момента, не принимая во внимание сукцессию, то будет весьма легко, по примеру прежних теологов, которые повсюду в мифологических представлениях хотели видеть лишь искаженные богооткровенные истины, также и в Кроносе все еще усматривать идею высшего бога. Для своего времени он был, безусловно, высшим и, известным образом, также и единственным. Ибо именно единоличное обладание бытием составляет понятие единственности. Из этой все еще удерживаемой Кроносом единственности следует также, что он не желает терпеть какого бы то ни было бога после себя и кроме себя, не желает допустить какой бы то ни было сукцессии, не желает вообще ничего исторического, и равным образом из этого его сопротивления всякой сукцессии явствует, в каком смысле Кронос является богом времени и в каком — нет. А именно, он не есть, к примеру, как это принято полагать повсеместно, бог действительноговремени: напротив, он как раз есть отрицающий действительное время, для себя время отвергающий, не желающий существовать во времени. Поскольку он сам не желает стать прошлым, он препятствует всякой возможности открытия прошлого, настоящего и будущего, т.е. выхода в действительноевремя; ибо действительное время положено лишь тогда, когда uno eodemque actu7 полагаются прошлое, настоящее и будущее, т.е. действительное время есть только в том случае, если нечто полагается как прошлое; он есть, таким образом, всего лишь бог еще не открытого действительного времени, он есть бог лишь хаотического, вновь и вновь пожирающего свои творения, времени; он есть, конечно же, с действительным временем борющаяся, его самого не допускающая, симультанность, а значит — он никоим образом не есть прогрессирующее, все порождающее, однако вслед за этим вновь поглощающее, время. Если Кронос проглатывает своих собственных детей, то это мыслится не в том смысле, в каком время вновь забирает то, что оно однажды породило. Ибо Кронос ничего не порождает, но проглатывает своих детей уже в их рождении — еще до того, как они смогли узреть свет: не так, как время, которое рождает своих детей, дает им существование и лишь затем вновь поглощает. Поэтому я, пользуясь случаем, заранее хочу отметить, что это пожирание собственных детей, с которым мы позднее встретимся в греческой теогонии, есть нечто гораздо более определенное, нежели случайно выбранное выражение с целью описать то общее свойство времени, что оно вечно рождает и вечно же забирает назад однажды рожденное. Из идеи бога времени полагали возможным также объяснить тот факт, что Кронос в древних скульптурных работах изображается держащим в руке серп; этот серп якобы должен

230 Вторая книга. Мифология

представлять собой всепожинающий серп времени. Такое мнение высказывает еще Буттманн (Buttmann). Я помню, что встречал это аллегорическое обозначение времени также и в новейших аллегориях и т.д., однако является ли оно также и античным, мне не известно. Однако вся вероятность говорит за то, что этот серп должен символизировать собой лишь тот инструмент, с помощью которого Кронососкопил своего отца Урана и который, напр.,демонстрировался на острове Цанкле.

Таким образом, поскольку он все еще являет собой не побежденное нивнешним (сукцессивным), ни внутренним (симультанным) политеизмом единство, — Кронос все еще есть предмет строго исключительного почитания, предмет относительного монотеизма, относящегося лишь к исключительному и поэтому, конечно, не истинно Единому Богу. Как такового мы находим его под именем Царя Неба (Ваала, Молоха) — бога хананеев, финикийцев, тирийцев и карфагенян, мифология которых поэтому всецело относится к данному моменту теогонического движения. Однако тем самым он еще никоим образом не может быть приравнен к Урану, но он есть уже более определенный и ограниченный Уран. Если поэтому бесконечный,всезаполняющий, а значит — не имеющий образа Бог прежней эпохи в Кроносе уже сократился до определенного, индивидуального божества, то следует ожидать, что здесь сознание осмелится сделать первый шаг также и к образному представлению.

Нет необходимости специально отмечать, что это есть большой и значительный шаг. Столь же естественно, однако, ожидать, что такие изображения будут все еще

ввысшей степени неоформленными: не по причине грубости первобытного искусства, как это обычно принято объяснять, но поскольку сознание противится тому, чтобы заключать бога в человеческий облик и, напротив, — тем менее почтет бога оскверненным, чем дальше от всего человеческого искусство его представит, чем меньше ему будет сообщено человеческих черт. Это подтверждается всем, что нам известно об изображениях Молоха у хананеев, карфагенян и даже у израэлитов. Однако более древним, нежели все изображения, и принадлежащим еще более ранней эпохе является почитание, которое оказывалось совершенно бесформенным,неорганическим и в особенности — не обработанным человеческими руками массам. Ибо

вбезжизненном, плотном, чисто массивном образовании, в котором еще менее всего участвует форма, либо участвует чисто случайным образом, и также внутренне духовное более всего выказывает себя в виде умерщвленном и помраченном, — во всем этом скорее всего можно было видеть воплощение замкнутого в себе самом, сопротивляющегося всякой духовности и настаивающего на материальности бога. Сюда же относится и то почитание, которое оказывалось даже и в первобытную эпоху Греции так называемым λίθοις άργοις8,т.е. необработанным, не тронутым человеческими руками камням. Ибо противостоящий исключительному богу относительно духовный бог предстает как Господь и друг всего человеческого — даже и в самом имениДиониса знаток арабского легко усмотрит это значение, и я не побоюсь повторить здесь это

ранее уже сделанное замечание, поскольку из Геродота нам достоверно известно, что Дионис впервые стал различаться как особая личность у аравийцев, и равным образом, согласно Пококе (Рососке) также и остальные имена этого бога, напр., Вассарий (Bassareus) и даже Вакх (Bacchos) с очевидностью имеют арабское происхождение; однако все это лишь между прочим — ведь также и независимо от этой этимологии Дионис есть Господь и Творец истинно человеческой жизни, бог — благоприятствующий человеку и человечности. Поскольку, теперь, Кронос есть бог — в первую очередь, исключающий Диониса, то и сам он именно в силу этого предстает как бог, противоборствующий всему человеческому и, в свою очередь, все человеческое представляется теперь как враждебное ему. Человек как тот, в ком этому принципу суждено умереть, угаснуть, или — если использовать смелое выражение Гераклита — человек, которому суждено пережить смерть этого бога (т.е. смерть этого не-бога, ложного бога), — предстает, таким образом, как враг этого бога; и, по всей видимости, лишь то, что далее всего отстоит от всего человеческого, способно еще наглядно представить замкнутое — от всего чуждого, и в особенности от человеческой жизни отстраненное — бытие этого враждебного человеку бога. Однако такое почитание бесформенных масс, покуда оно представляет собой действительный момент теогонического движения, нельзя обозначить никаким иным именем, кроме фетишизма. Это слово в новейшую эпоху вообще претерпело ничем не оправданное расширение своего значения. Первоначально португальцы принесли его в Европу из языка негров Сенегала. В языке негров Fetisso означает кусок необработанной древесины, которому приписываются магические свойства (Zauberklotz). Следовало бы, таким образом, употреблять это слово лишь говоря о почитании, относящемся к неорганическим массам или телам. Однако в особенности со времен Де Броссе (Des Brosses), чье сочинение sur le Cuite des Dieux Fétiches стало основным трудом, посвященным этой теме (именно после его выхода в свет слово «фетишизм» впервые получило всеобщее распространение), — в особенности со времен Де Броссе это слово стало употребляться чрезмерно общо по сравнению со своим первоначальным смыслом, ибо уже и сам Де Броссе употреблял его, говоря о поклонении животным. Позднее другие авторы довели дело до того, что, напр., Солнце, поскольку ему оказывались божественные почести, также стали называть фетишем; а в новейшее время были сделаны попытки даже греческих богов объяснить как претерпевшие изменения фетиши, а их культ — как всего лишь идеализированный фетишизм, что, на мой взгляд, есть уже самое настоящее варварство. Следовало бы, таким образом: 1) вновь привести это слово к его первоначальному значению и употреблять лишь говоря о почитании неорганических масс; 2) однако также и в таком значении следовало бы ограничить употребление данного слова, относя его лишь к тем племенам и народностям, которые выделились именно в этот момент теогонического процесса и в дальнейшем более уже не могли считаться его живыми членами, но отошли

в прошлое; точно так же как сам фетишизм — как твердую, остановившуюся форму — мы обнаруживаем лишь среди тех народностей, которые уже с незапамятных времен представляют собой совершенно исключенные из живого движения (в коем единственно человечество как таковое поддерживает и продлевает свое существование), всецело неисторические сообщества, каковыми является большая часть негритянских племен, из языка которых взято само слово и за которыми единственно поэтому следует признать авторство понятия. Отсюда также явствует, что собственно фетишизм, т.е. фетишизм, поскольку в нем действительно почитается мертвый кусок дерева, мертвый камень или птичье перо или коготь, не может рассматриваться как действительный момент собственно мифологического движения. Мифологический момент, в самом деле, лежит в его основе, однако в нем он как раз перестал быть моментом мифологического движения. Он существует лишь среди тех народов, которые выделились в этой точке теогонического движения в качестве его теперь уже мертвых и неспособных к дальнейшему развитию продуктов. Во всем означенном развитии любое состояние (Affection) сознания имеет смысл лишь на своем месте; как только это место, этот момент сознания оставлен позади, он словно бы становится бессмысленным (как становится бессмысленным камень, который в свое время имел значение для движения, но теперь уже ничего нам не говорит и для нас безразличен). Таким образом, с данной метаморфозой, которая происходит с моментом теогонического движения сразу же, как только он становится прошлым, дело обстоит точно так же, как и с преобразованиями, которые мы должны предполагать и в великой истории развития Земли, в коей геологи именно потому не в силах дать объяснения столь многому, что они каждое образование, каждую формацию пытаются мыслить как уже изначально бывшее тем, чем оно сделалось лишь после того, как ходом прогрессирующего развития было положено как прошлое. Ибо то, что однажды выделилось и было исключено как прошлое, само тем самым становится другим, и уже не есть то, чем было прежде, когда оно еще являлось живым участником движения, — весьма существенное замечание, которое объясняет многое до сих пор непонятное, но которому, однако, лишь тогда смогут найти применение, когда всеобщие законы становления и возникновения, — в том виде, в каком они в данном исследовании пусть нигде и не высказаны прямо, однако везде обозначены и проиллюстрированы в своем действии, — когда эти законы получат наконец всеобщее признание.

Конечно же, эллин, который оказывал известное почитание λίθοις άργοις9, в совершенно ином смысле стоял на этой ступени, чем собственно фетишепоклонник, который на ней остановился, однако тем самым — был исключен из живого процесса. Точно так же и от первоначального духовного забизма — после того как теогоническое движение однажды покинуло этот момент, — словно бы в виде его останков или caput mortuum, сохранилось лишь материальное поклонение звездам. Сбивающей

столку ошибкой было бы смешивать те исторгнутые из исторического процесса и в силу этого, конечно же, неисторические народы, к которым принадлежат также

ифетишепоклонники, — ошибкой было бы смешивать эти неисторические народы

сдоисторическими. Вследствие этой ошибки многие посчитали себя в праве рассматривать фетишизм именно как изначальный, как поступал не один лишь Г. Германн, но и подавляющее большинство истолкователей до и после него. Я, однако,не знаю, благодаря чему именно эта гипотеза в новейшую эпоху стала рассматриваться как не подлежащая сомнению и очевидно истинная (что дало ей право в последнее время быть принятой едва ли не в качестве христианского догмата). Если такие отринутые от всякой исторической жизни расы, которые, как сказано, остановились в своем развитии в качестве лишь мертвых остатков прежнего, им самим уже не понятного и даже не памятного процесса, — если подобные расы кто-то желает поднять в значении чуть ли не до подлинных образцов сохранившегося первоначального человечества, то непонятно,почему бы одновременно не опуститься еще ниже

ине поискать образчиков самой ранней религии у тех дикарей Лаплаты, которые по свидетельству Азары не имеют вообще никакой религии, т. е. не почитают вообще ничего, даже деревьев и камней.

Здесь следует вставить еще одно, аналогичное замечание о собственном понятии идолопоклонства. В первоначальном, еще живом теогоническом сознании не существует никаких кумиров. Ведь сознание в непроизвольно возникающих в нем богах подразумевает и имеет в виду всегда одного лишь живого бога. Но как только момент первого живого порождения остался позади, а эти изображения продолжили стоять в качестве не более чем произведений прошлого, — они превращаются в кумиров. Поскольку, однако, мертвые природные формы, в которых почитаются боги, являют собой нечто уже в себе недуховное, человечески же прекрасные изображения эллинских богов, напротив, — сами по себе духовны и одновременно могут быть духовно воспринимаемы и воспроизводимы, то едва ли можно было бы возразить нечто серьезное, если бы нам сказали, что все боги первого рода суть кумиры, единственными же подлинными богами являются боги эллинов.

Я не могу отойти от этой темы, не вставив здесь еще одного общего замечания, также применимого к случаям подобного рода.

Если сравнить почитание конкретных природных предметов с культом первоначальных, чистых небесных сил, то очевидно, что человечество в первом случае пребывает в состоянии упадка, во втором же оно предстает как несравненно более чистое и духовное. Однако если смотреть не на отдельную точку, но на всю линию продвижения в целом, то этот момент сознания в действительности приходится на точку перехода и дальнейшего подъема к высшему, а именно — к идеальному политеизму, который, безусловно, стоит выше, чем первый, только реальный политеизм начала. Вы можете вывести отсюда то применимое ко множеству случаев правило,