Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

что в поступенном восходящем движении начало более высокой ступени с необходимостью располагается на уровне более низком,чем конец предшествующей, т. е.на своемуровне является более несовершенным, чем конец предшествующей насвоем уровне, и что поэтому невозможно достичь какого бы то ни было продвижения без видимого регресса, который следует рассматривать всего лишь как разбег, необходимый для достижения желаемого на более высокой ступени. Это замечание способно устранить заблуждения, жертвой которых легко можно стать, пытаясь построить естественные системы животной и растительной истории; оно может также служить утешением, если на более высокой ступени мы вновь встречаемся с защитой таких мнений и тенденций, которые давно считали устраненными, но которые, однако,все еще ожидают своего последнего, окончательного преодоления. Сюда относится также и вопрос: действительно ли происходит непрерывный или прерываемый лишь видимыми отступлениями прогресс человеческого рода?

До сих пор мы пытались определить природу того бога, который соответствует настоящему моменту сознания. Теперь мы подвергнем более подробному исследованию состояние самого сознания, которое в этой середине между слепым, всецело обращенным в бытие богом — и духовным, дуновениям которого это сознание не способно противостоять, предстает как заблудившееся в себе самом и сомневающееся, как пребывающее в страхе, в котором оно в собственном смысле не способно двинуться ни туда, ни сюда, и не способно что бы то ни было предпринять. Оно не может обратиться вовне, ибо не в силах полностью предать себя на волю слепого бытия и внешности,поскольку не способно вполне противостоять очарованию другого, относительно духовного бога; и оно не может обратиться вовнутрь, ибо оно не в силах отстать от бытия, с которым всецело срослось само и с которым для него сросся бог, не испытав при этом сильнейших страданий. Оно воспринимает отделение от бога как кровавый разрыв, который в некоторых относящихся к этому моменту религиях был даже представлен действительными внешне наносимыми ранами. Так, Третья книга Царств* повествует о том, что жрецы Ваала, когда их бог не внемлет им, громко кричат и, по своему обыкновению, наносят на свое тело порезы ножами и шилами, так что из ран течет кровь. Слова «по своему обыкновению» указывают на то, что такое поведение не было чем-то случайным или из ряда вон выходящим, но являлось общепринятым обычаем. О них говорится, что они ковыляли (hinketen) возле жертвенника, который возвели Ваалу. Ранее уже в общем было отмечено и показано на других достаточно наглядных примерах, что в силу внутренней необходимости сознание выражает свое ощущение бога посредством жестов, движений и внешних действий, как бы мимически — и таким образом, мы вряд ли ошибемся, если

Гл.18.

скажем, что также и это ковыляние не лишено было определенного значения; и что иное могло бы оно означать, если не ощущение бога, ставшего односторонним из всестороннего, каким он был прежде: одностороннего — поскольку теперь ему уже противостоит другая потенция, тогда как ранее он был единственным, исключительно сущим? Равным образом в греческой мифологии Гефест появляется в сообществе олимпийских богов, хромая: ибо также и он является некогда всевластным, однако впоследствии, в результате возникшего идеального мира богов, ставшего как бы односторонним богом — след чего можно еще обнаружить в греческом мифе о том, что Зевс, т.е. бог идеальных богов, низверг его с неба, т.е. с престола Всевластного и Единого, на землю, отчего тот охромел. Все мифологические намеки дышат бесконечной наивностью, и потому наше во всех отношениях чрезмерно искусственное время едва ли способно верно их воспринимать.

Если, таким образом, сознание стремилось отстать от бытия, в которое для него был погружен бог, то этого никак не могло произойти без кровавого разрыва; если же оно желало держаться этого бытия, то испытывало мучительные страдания, происходящие от воздействия духовного бога, и таким образом оно не может ни отстать от этого бытия, ни держаться его. Здесь поэтому мы впервые находим все признаки

ичерты того состояния, которое греки обозначают словом Deisidämonia, для которого мы в нынешнем немецком не имеем вполне соответствующего слова. Ибо слово «суеверие» (Aberglaube), которым оно обычно переводится, является слишком уж общим. Страх же Божий (Gottes Furcht), как его равным образом принято переводить — кроме того, что он указывает на истинное и верное, надлежащее человеку умонастроение, лишь ложное и извращенное проявление которого являет собой Deisidämonia, — страх Божий, кроме того, указывает лишь на страх перед Богом, тогда как Deisidämonia есть нечто совершенно иное, а именно, страх и опасение за Бога, страх потерять Бога; ибо в понятии Deisidämonia с очевидностью содержится чувство сомнения: «Etimologicum magnum»* и лексикон Суды совершенно верно истолковывают слово δεισιδαίμων10 как αμφίβολος περί την πίστιν και οιονεί δεδοικώς11:

тот, кого вера заставляет пребывать в сомнении и страхе, кто из своего страха словно бы мечется и не знает, что бы еще предпринять, делая все для того, чтобы удержать реальность своего бога и убедить себя в ней, доказать ее делом и кто поэтому, как объясняет это слово Климент Александрийский, обожествляет все, дерево

икамень, и в ком дух и живущий в согласии с разумом человек всецело порабощен (подчинен)**. Deisidämonia, таким образом, есть страх относительнобога. Мы должны поэтому сказать: опасение за бога (Gottesangst). Это единственно выражает

Этимологикум Магнум — византийский толковый словарь середины XII века,

ό πάντα θειάζων, και ξύλον και λίθον και πνεύμα άνθρωπόν τε λογικώς βιοϋντα καταδεδουλώμενος

(кто обожествляет все: и дерево, и камень, поработив в себе дух и разумно мыслящего человека)

состояние усомнившегося, заблудившемся в реальном боге, однако все еще стремящегося удержать этого бога сознания. Ибо исполненное страхом и ревностью сознание со смертельным оружием в руках защищает утонувшее в бытии сокровище, наполняя даже открывающуюся навстречу освобождающему богу душу своим страхом: так, что первое предощущение свободы от гнетущей власти реального бога это сознание воспринимает как вину, требующуюкровногоискупления. Именно поэтому здесь приносятся первые кровавые искупительные жертвы; более того, впервые жертвой этому божеству, уничтожающему огнем все, что угрожает его единственности (Уран не имел кроме самого себя никакой иной потенции), падает сам свободный человек, словно бы наперекор другому, — милостивому и благоволящему людям, — богу, в качестве кровавого воздаяния за вину, которую человек принял на себя, дав место другому богу. Достаточно будет сказать, что до Кроноса никогда не совершалось кровавых человеческих жертвоприношений. Однако ему приносятся отнюдь не человеческие жертвы вообще,но вполне определенные жертвы, и на эту специфическую черту следует обратить особое внимание, ибо она, возможно, способна открыть для нас одну из сторон учения Кроноса, которая в противном случае осталась бы от нас сокрытой, — и таким образом, что было невозможно ранее, помочь нам понять это учение до конца. До сих пор сказанное мною о состоянии сознания имеет, скорее, философский и общий характер, однако то исследование, к которому мы переходим сейчас, сможет теперь уже в полной мере ознакомить нас с особенностями и историческими свойствами учения о Кроносе.

Неоспоримым и основывающимся на достоверных свидетельствах фактом является то, что в среде уже названных народов — тех, что относятся к данному моменту сознания, — было принято приносить в жертву богу этого момента, т. е. Кроносу, детей, и среди них преимущественно мальчиков, а из этих последних, в свою очередь, — преимущественно первенцев и даже единственных рожденных сыновей. В особенности во времена общественных катастроф и всенародных бедствий в жертву приносили самое дорогое, первого сына,и даже — сына самого царя.Так,напр.,4-я книга Царств* повествует об одном царе моавитян, т.е. одного из народов, принадлежащих к общей хананейской семье, которого три объединившихся царя Израиля, Иуды и Эдома оттеснили в его последнюю крепость; он, согласно повествованию, берет своего первого сына, который должен был стать царем после него, закалывает его и приносит в жертву всесожжения на городской стене. Ужаснувшись такой мерзости, три царя отходят от города, однако и сами они в прочие времена были не свободны от подобной же мерзости. Греки рассказывают то же самое о карфагенянах,

(греч.). — Cf. Suicer. Th.Ε., ρ. 828 (при переводе этого места κατά в καταδεδουλωμένος мыслится перед

πνεύμα и άνθρωπον). * Гл. 3.