Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

же, не может позволить запугивать себя подобными выражениями. Ибо исследование Фосса не может похвалиться ни точностью, ни завершенностью даже и в сугубо исторической своей части. Если Геродот, чья необыкновенная точность благодаря новейшим исследованиям находит себе лишь все большее и большее количество подтверждений, видит в египетском Осирисе сущность родственную и подобную греческому Дионису, и таким образом признает в Дионисе нечто высшее, что Фосс называет мистическим, — то он в данном случае называет Геродота сочинителем, пошедшим на поводу у египетских попов. Это может оказать известное действие на слабые души. К несчастию, наш ревностный исследователь забыл о том, что Геродот то же самое сходство усмотрел и между арабским и греческим Дионисом. Геродоту, таким образом, пришлось бы идти на поводу также и у арабских попов, о которых, правда, известно значительно меньше, чем о египетских. Однако не аравийцы сказали Геродоту: «Бог, которого они обозначили ему как сына богини (ибо Улодальт не есть имя),есть Дионис», — что было известно аравийцам о греческом Дионисе? Это собственное суждение историографа, который, тем самым, всего лишь хотел выразить идентичность понятия и мог выразить такую идентичность с гораздо большим правом и умением, нежели кто-либо из новейших. Геродот видел в Дионисе нечто всеобщее, до чего никогда не смог бы подняться Фосс, который смог увидеть в нем лишь нечто случайное и ограниченное одной лишь Грецией. Для Геродота Дионис уже потому представлял собой всеобщее и вечное понятие, что для него он был богом. Ибо то, что древность была способна, как это представляют себе Фосс и мыслящие подобно ему, считать богами и почитать в качестве богов случайные фикции, не содержащие в себе ничего всеобщего и необходимого, — это мнение в его вздорности и несообразности даже не требует себе особого доказательства. В качестве бога древность могла признать лишь вечное и необходимое понятие. Лишь потому, что Дионис для него есть бог и уже поэтому вечное, неслучайное понятие, — лишь поэтому также и Геродот признает его там, где его встречает; а те, которые не признают всеобщности и вечности в этом понятии,поскольку им вообще дано разуметь лишь случайности, говорят таким образом по существу совсем не о Дионисе, и с ними нельзя спорить, ибо у них отсутствует понятие той самой вещи, о которой идет спор.

Суть моего мнения попросту такова: потенция, которая является причиной начинающегося здесь движения, есть тот бог, которого эллины — не важно, когда именно, — признали и назвали Дионисом,сыном Семелы. Для нас важно не само это имя, ибо мы не намерены утверждать что-либо относительно самого этого имени: бога, о котором мы ведем речь, можно было бы называть как угодно, допустим X или Z, или, что было бы здесь ближе, его можно было бы обозначить как наше А2; его бытие и его действие в мифологии — с того момента как сознание решается в пользу мифологического движения, а значит — с момента того события, которое мы обозначили как катаболу, — прослеживается совершенно отчетливо, и мы сами вывели

его из природы и необходимого протекания порождающего мифологию процесса. Не по своему имени, но по своему понятию, по своей сути Дионис является столь же древним, как и Урания, — современным выходу человеческого рода из забизма. Его бытие, его пусть даже и еще никем не замеченное и невысказанное присутствие (ибо в каждом времени и в каждую эпоху действует еще не познанный принцип, получающий признаниелишь после того, как его действие завершено; всякаяпричина познается лишь в ее свершившемся действии: отсюда и возникающая видимость, что действие будто бы предшествовало причине), — первое, никем не признанное присутствие Диониса я показал на примере уже упомянутого, согласно всем нравственным понятиям возмутительного обычая вавилонян, а аравийцам Геродот прямо приписывает если не имя (ибо Улодальт не является именем), то все же понятие этого бога. Что, впрочем, касается эллинского Диониса, то из сказанного здесь само собой явствует, что полное понимание Дионисского учения может быть достигнуто не ранее чем в самом конце этого исследования.

То замечание, что Дионис лишь в самом конце представляется нам полностью, дает повод к упоминанию еще одного суверенного средства, в обладании которым мнят себя Фосс и некоторые его единомышленники,— средства, нацеленного на то, чтобы сделать действительно невозможным любое высшее, и в особенности философическое, развитие мифологии. Упомянутое средство заключается в предписании, которое они неустанно внушают последователям своей школы: дабы основательно исследовать и уяснить для себя исторический ход мифологии, необходимо точно следовать хронологическому порядку писателей, необходимо, таким образом, начать, напр.,с Гомера и не включать в первоначальное понятие Диониса ничего кроме того, что может быть найдено у Гомера; то же, что встречается затем у позднейших писателей, следует тут же и без дальнейших околичностей рассматривать как добавление, свободное распространение и даже, при случае, поддельную вставку. Этот принцип, в котором Фосс, как сказано, усматривал непобедимое средство для поддержания своего доморощенного воззрения, — уже сам этот принцип свидетельствует о том, что его автору явно недостает понятия органического возникновения, что всякое иное, отличное от агрегации, возникновение совершенно ему не ведомо. Ибо во всем, что возникает органически, начало приходит к окончательной ясности лишь в конце. По младенцу нельзя сказать, каким он станет мужем; Ньютон в пеленках еще не выказывал того творческого духа, которому надлежало в будущем придать новый облик математике и астрономии. Если самому величайшему знатоку растений я дам горсть различных семян, он едва ли сможет назвать даже малую их часть; всякое новонайденное растительное семя является незнакомцем, о котором никто не знает, кто он такой; ботанику, который захочет дать ему научное определение, придется сперва посеять семя и дождаться цветения, и лишь после этого он будет способен определить растение и дать семени имя. Везде здесь, таким образом,

позднейшее дает свидетельство и выносит суждение о значении предшествующего. Однако, даже если бы мы решили всецело отвлечься от органического становления мифологии в том смысле, в каком мы его предполагаем, если бы мы пожелали при этом судить о ее становлении и ее возникновении по аналогии с другими ныне происходящими процессами, то принявший этот принцип должен был бы на вечные времена считать газету, выходящую ежедневно непосредственно по следам происшедших событий, — наилучшим источником самой истории и любых исторических суждений; однако при этом каждому известно, что зачастую как раз в случае с наиболее значительными событиями лишь весьма отдаленному будущему удается открыть их подлинные обстоятельства и в особенности истинные причины, так что, следовательно, именно позднейший писатель способен пролить на них больший свет, нежели современный.

Теперь, однако, давайте вернемся к Дионису, который, похоже, и по сей день продолжает оказывать свое роковое воздействие, ибо мы видим, что многие вообще не способны завести о нем речь, не лишившись тут же при этом в известной мере рассудка: я с достаточной ясностью показал, что сам бог является более древним, нежели его имя, его действие— более ранним,чем его признаниев качестве бога, его присутствие в сознании — задолго предшествующим его полному осуществлению в этом сознании.

Дионис был принят не без сопротивления, ибо самым упорным сопротивлением было встречено его первое действие. Будучи взят чисто по-человечески, этот бог сперва мог представляться как губитель всякого чистого величия, всего простого и единообразного; так должен был он представляться сознанию, в оценке которого ничто не было великим, кроме бесконечной пустыни, бескрайнего моря, столь же бескрайней и необитаемой Вселенной и Эфира, который Гомер снабжает эпитетом «бесплодный». Явления, которые порождает первое действие Диониса, повторяются в каждой эпохе, где клонится к закату простое и величественное состояние, с тем чтобы уступить место новому, духовно более развитому времени. Кто не ощутит духовного подъема при взгляде на гигантские горные хребты прежнего, первоначального мира, однако именно этим горам суждено было быть униженными, уступить место горам менее возвышенным и, в конечном итоге, совершенно затеряться в равнинах в то время, когда настала пора распространения в полном масштабе органической и истинно человеческой жизни. Не иначе обстоит дело в истории. Руины горных крепостей ранней германской поры все еще наполняют нас представлением о смелой и дерзкой эпохе, о более сильной и более властной в некотором отношении человеческой породе — нежели та, в среде которой нам приходится жить ныне;однако именно та же самая эпоха, которая их сокрушила, дала распространение мирному земледелию, подняла благосостояние и ремесла в городах, а на руинах разрушенных укреплений смогло подняться свободное бюргерское сословие. Если в наше время

Поскольку я однажды уже напомнил здесь об аналогии, которую ход мифологического развития имеет с любым великим развитием вообще, я хотел бы добавить еще одно замечание о том, что было бы нетрудно показать сходный путь развития даже и в истории греческой философии,чьи начала, которые принято считать всецело случайными, кажутся на первый взгляд никак не взаимосвязанными. Ибо,напр., те первые греческие философы, которых обычно принято называть общим именем физиков, — чем могут они еще быть, если не почитателями элементов, в которых они, будучи противниками антропоморфизма и народной религии, полагали себя нашедшими общее всех вещей? Уже глубокий ум Гераклита всецело занят постижением вечно живого, миропорождающего огня, который, по его мнению, возгорается и гаснет с ритмическими интервалами. У элеатов κόσμος9 сокращается до понятия абстрактного Всеобщего или Единого. Однако именно тем самым была отмечена противоположность множеству. Зенона можно было бы назвать Кроносом философии, поскольку он стремился все соблюсти в неподвижности и всячески боролся против множественности. Вплоть до элеатов идет додионисская эпоха греческойфилософии. Разрушитель этого единства — человек, чье появление в истории философствующего духа представляет собой не меньшую эпоху, чем та, которую в мифологическом движении представило явление Диониса, подлинный Дионис философии есть демонический философ — Сократ, который, впервые упразднив это неподвижное единство элеатиков при помощи не ведущей, в свою очередь, в том же направлении, а значит, имеющей лишь видимость, но действительной,разрушительной диалектики, дал простор свободной жизни, свободному различенному многообразию; Сократ, о котором один древний говорит, что он шутя и играючи, одним дуновением, словно дым разогнал напыщенную высокопарность элеатов и — лишь от них ведущих свое происхождение — софистов; о котором молва гласила, что он в конце концов свел философию с небес на землю — конечно же, ни в каком ином смысле кроме того, что благодаря действию бога, которому подобен он сам, религия снизошла из сфер неба, бесконечного и повсюду единого, — на землю, арену разнообразной и переменчивой жизни; который вывел философию из тесноты только субстанциального и несвободного знания на широкий простор и свободу знания ясного, различающего и анализирующего, в коем единственно и мог появиться Аристотель. Также и мифологический способ представления Сократа заслуживает о себе иного суждения, нежели то плоское и тривиальное, которое не видит в нем ничего кроме отсутствия науки. Величие Сократа есть его сознание того, что известные вопросы не допускают рациональных ответов, но лишь исторические. Пожалуй, он охотно поставил бы на место мифов действительную историю: ему лишь не хватало для этого тех великих и необходимых данных, в обладание коими мы с вами входим сегодня.

Невозможно вспомнить ни Диониса, ни Сократа, не вспомнив одновременно об Аристофане. Конечно, и Дионис сперва появился в презренном и для гордых умов