Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

214 Вторая книга. Мифология

которой он, тем не менее, все еще противится; так что разум, видимый в его образованиях, — несмотря на то что он исходит из него самого, и поскольку он представляется присущим самим вещам, имманентным разумом, — все же одновременно предстает как чуждый ему.

Если мы применим только что сказанное к следующему моменту мифологического процесса, то этот момент будет заключаться в том, что слепой принцип все еще удерживает таким образом свое преимущество, что он лишь терпит разум и лишь неохотно готов допустить требуемую от него духовность. Бога этого момента, который пришел на место Урана и который уже представляется нам как бог конкретной телесной природы, однако все еще исключает и абсолютно отталкивает третью потенцию, дух, — мы можем указать в религиях финикийцев, хананитов (Kananiter) и всех родственных им народов.

За этим моментом будет следовать второй, где духовность и материя достигают равной силы, эквиполенции, а значит, находятся в открытой борьбе. Здесь в ночь сознания уже будут врываться, просветляя ее, отдельные молнии даже и той высшей потенции, которая есть сам дух, будучи, однако, тут же ею поглощаемы. Если предшествующий момент мы можем сопоставить более с неорганическими творениями природы, то данный момент мифологического сознания,скорее всего, сравним с органическим, однако еще дочеловеческим, творением. На этот момент приходятся египетскаяи индусская мифологии, которые, как и всякая отдельная мифология, здесь могут входить в рассмотрение лишь как моменты всеобщего развития.

Наконец, далее последует заключительный, последний момент, где победа уже решена, и упорствующий в недуховности принцип как таковой терпит свое разрушение, сознание же всецело охвачено подъемом к духу. Я говорю охвачено; ибо там, где этот принцип уже окончательно возвращен в чистую потенциальность, — там мифологический процесс заканчивается. Сам конец может наступить лишь там, где сознание находится в порыве последнего разрешения и освобождения, где оно всецело становится полагающим того высшего, которое есть сам дух; где оно,таким образом, хоть и не есть само это высшее, однако полагает только таких богов, которые представляют собой формы или образы этого высшего, A3. Таков, как мы видим, момент возникновениятех чисто духовныхбогов, с которыми мы встречаемся в одной лишь греческой мифологии. Этот момент может быть сравним по значимости с вочеловечиванием (Mensch-Werdung) (возникновением человека) в природе.

Такова в общих чертах была бы приблизительная схема пути, который нам еще предстоит проделать (которая, правда, не свободна и от всех тех недостатков, что обычно присущи всем общим схемам без исключения). На одном конце пути лежит тот чистый реальный политеизм, который мы распознаем в звездных богах и богах стихий, на другом же чисто идеальный и духовный политеизм греческой мифологии, и этот последний заранее видится как цель. Однако между этой целью чисто

идеального, или духовного, политеизма и той точкой, в которой мы все еще находимся сейчас, — лежит долгий путь, ознаменованный самыми отчаянными битвами и, может быть, самыми глубокими страданиями человечества из всех, какие ему довелось познать за все время своего существования. Ибо для сознания с материальным богом, который ушел для него в прошлое и вместо себя должен оставить нематериального и духовного, — прежде всего, связан Бог вообще, и оно страшится вместе с материальным богом утратить и Бога вообще; оно не может быть освобождено от материального бога, не ощутив себя внутренне раненным и разорванным и, более того, не пройдя даже через своего рода смерть и умирание. Эта метаморфоза, которую претерпевает материальный бог, который, сам отходя в область незримого, оставляет вместо себя имматериального, этот закат материального бога — воспринимался как своего рода первая утрата. Геродот упоминает жалобную песнь, которая под разными названиями пелась в Финикии, на Кипре (Сурегп) и многих других местах и которую пели также и эллины под именем Линос; именно эта жалобная песнь, говорит Геродот*, является наидревнейшей у египтян, она относилась к преждевременно ушедшему Урану, из которого позднейший вымысел сделал единородного сына их первого царя, т.е. их первого бога. Через всю мифологию проходит эта горестная песнь об утраченном боге, тоска следует за ним и призывает назад его, ушедшего вдаль, в конец земли, — как об этом говорится в «Трудах и днях» у Гесиода, далеко от настоящего небоголюбивого человеческого рода**, как сказано у него; спасаясь бегством на Закат от бога, грядущего с Восхода, — говорит один грек об изгнанном Кроносе***. Цицеронговорит о нем:«Saturnus, quem vulgo maxime colunt ad Occidentem7»**** — туда, таким образом, бежал бог от кощунственного, позднейшего рода, на западный край земли, где он на защищенном со всех сторон, омываемом морем острове все еще пасет своим кротким и милосердным жезлом род верующих; там все еще царит золотой век, который для рода человеческого в целом давно уже остался позади.

Так трудно было человечеству отделиться от непосредственно в бытии сущего бога, вновь подняться к невидимому. Более того, в результате глубочайшего заблуждения сознания сам по себе подобный подъем представлялся человечеству кощунством. Как именно в таком состоянии рассматривался тот одухотворяющий бог, который все более и более вытеснял из сознания реального, материального, — ясно

* Геродот, II,79.

Ζευς τηλόθι ναίων ο εις πείρατα γαίης — διχ ανθρώπων(Зевс,живущий далеко — земли на краю — отдельно от смертных) (греч.).

έν τοις προς εσπεραν τόποις συστήσας την βασίλείαν. о (царство основав в пределах западных) (греч.). — Диодор Сицилийский,III, 61.

О природе богов, III, 17.

216 Вторая книга. Мифология

само собой, однако для того чтобы рассмотреть это обстоятельство подробнее, необходимо учесть еще следующее.

Покуда между божеством первой эпохи и последующим богом существует то спокойное и в известной мере равнодушное отношение, которое мы видели между Уранией и Дионисом аравийцев, — они сливаются для сознания в одного бога; они уже не суть два бога, но две стороны одного и того же общего божества. Урания есть бог с материнской, Дионис — бог с мужской стороны. Однако цель всего движения не позволяет того, чтобы это спокойное сосуществование длилось всегда. Цель, напротив, состоит в том, чтобы этот первый принцип сознания претерпел метаморфозу, был возвращен в абсолютную внутренность, чистую сущностность. Как только, однако, эта метаморфоза действительно начинается, т.е. как только оба божества не только вообще вступают друг ко другу в деятельное отношение, но в то деятельное отношение, которого требует закон и цель всего движения, они для сознания уже не суть Один бог, в том смысле, в каком Геродот говорит об аравийцах: богом (не богами) они считают лишь Диониса и Уранию; но теперьэто раздельные, друг другу противостоящие и даже враждебные потенции. Первый принцип теперь хоть и не может уже более исключить другую потенцию из бытия — после того как он однажды допустил ее, — однако он может исключить ее из божественности^ и таким образом вторая потенция представляется как не сущий бог. Этот другой, еще новый для сознания и оспаривающий первого, бог не может рассматриваться как субстанциально другой бог; ибо божественность все еще принадлежит лишь первому, ему единственно принадлежит власть, материя божественности; для того чтобы он мог представиться как бог, первый должен сперва дать ему часть от своей божественности, т.е. он должен уступить ему место, сам же, напротив, должен признать себя как всего лишь потенцию божества. Однако он этого не желает, и он еще не есть только потенция божества, но — сам всеобщий бог, который ни с кем не желает делиться своей божественностью. Второй бог, таким образом, предстает поначалу как исключенный из божественности; ему необходимо сперва преодолеть первого, всеобщего бога, заставив его отойти в потенцию божества, в AI. До этого момента второй бог представляется не как уже сущий бог, а как тот, который сперва должен завоевать право божественности, преодолев первого и оспорив не его бытие богом, но лишь его исключительное бытие богом. Этот второй и новый для сознания бог не есть в себе и из самого себя бог, как первый; он вообще есть лишь actu бог, а именно — лишь посредством деяния богом быть могущий. Однако он еще не осуществил себя посредством преодоления первого, и как бога сознание может признать его лишь тогда, когда он действительно лишит первого исключительной божественности. Поэтому он может представляться сознанию если не как бог, то как некое непостижимое среднее между человеком и богом, как демон (таким в действительности поначалу представлялся ему Дионис: богом он стал лишь в конце процесса). Далее, для

сознания, обремененного первым богом, поползновения другого бога также могут представляться как всего лишь случайные.Следовательно, также и то, что в нем самом является родственным этому другому богу,может представляться ему как нечто всего лишь случайное, т.е. человеческое, а значит — этот бог поначалу будет представляться ему лишь как сын некоего смертного принципа. Дионис является в греческой мифологии как сын смертного, Семелы, однако в конце мифологии оба они признаются божественными: как бог, так и полагающее бога в сознании — «теперь же оба они суть бог», как сказано в «Теогонии»*.

Первое естественное движение сознания есть, таким образом, воспротивиться ему, отказать ему в признании его как бога. В любом случае он есть бог, которого сознание всего лишь терпит, к которому оно не имеет свободного отношения,который входит в спокойствие первого сознания как суд, как судьба, представляясь ему не как освобождающий, каковым он является, но как вносящий сумятицу, безжалостно нарушающий покой и грозящий сумасшествием. Для того чтобы понять это чувство, нам нужно будет вспомнить, что бог не свободен действовать или не действовать, но что по природесвоей он есть действующий, только действующий, а значит — слепо действующий. Кому не знакомо представление о Дионисе как

о боге, приводящем в сумасшествие — с первых времен и до самых поздних отзвуков

уримских поэтов, напр., у Горация: Quo me rapis Bacche8? Действие этого бога является роковым для сознания, которое не может уклониться от него; поэтому оно будет рассматривать его как высшую, хотя и непостижимую для него, силу, однако как противоположность тому, кто является для сознания исключительно исключительным богом-, оно будет воспринимать его не как бога, но скорее как врага бога, который поэтому встречает со стороны исключительного бога и соответствующее враж-

дебное обхождение (Гомер). Поэтому мы видим его сперва как страждущего бога

вфиникийскомГеракле. Поскольку сознанием он начинает пониматься как бог лишь

вконце, то он как бог будет казаться ему более молодым, чем все материальные боги, вышедшие из субстанции первого; а поскольку в сознании сперва появляются лишь эти означенные, в то время как сам бог, который их порождает, как самапричина, остается вне сознания,— то Он, который осуществит себя как бог лишь в полностью преодоленном сознании, будет казаться вообще самыммолодым из богов, моложе

Καδμείη δ' άρα οί Σεμέλη τέκε φαίδιμον υίόν — Άθάνατον θνητή νυν δ' αμφότεροι θεοί έισιν.

Кадмова дочь Семела (в любви сочетавшись с Кронидом) Сына ему родила

(Диониса, несущего радость) Смертная — бога. Теперь они оба

бессмертные боги. {Теогония, 940; 942) (Перевод В.В. Вересаева)