Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

ТРИНАДЦАТАЯ ЛЕКЦИЯ

Теперь, после того как было нарушено первоначальное единство и исключительность забизма, и равным образом было утрачено также и то единство, которое сознание пыталось удержать в персидском учении, — после всего этого мы вышли из области единства, перейдя к действительной двойственности и, тем самым, оказавшись в самом начале неудержимо движущегося вперед, неуклонно прогрессирующего мифологического процесса. Не удивительно, если позднейшее, ушедшее от тесноты забизма, находящееся теперь всецело во власти этого процесса и ликующее по данному поводу сознание праздновало первое появление этого женского божества как победу; я напомню хотя бы о победоносной Афродите, о Venus victrix1 римлян, которые относятся сюда. Именно такой смысл заключен, как мы видели, в имени Милитты = прибежище, собственно «приют», «жилище». Это первое склонение (Niederwerfung), поскольку поглощающая сила пребывает в сверхъестественном склонении, как бы согбенной. Ибо сила присутствует лишь в противоположности чистому бытию, в чистом бытии в возможности. Бытие, чистое бытие, бессильно; ибо оно есть противоположность возможности — [сын не есть жизнь в себе]; это первое склонение или положение в основу, эта катабола, представляющая лишь основу, материал для последующего процесса, есть в неменьшей степени также и поворотный момент в той науке, которая без данного опосредующего звена никогда не смогла бы войти в конкретную действительность. Философия мифологии есть не по своей интенции, но по своему существу философия природы — лишь в более высокой сфере. Этот процесс, в котором сперва неприступный, исключительно Единый делает себя материалом, основанием, может именно поэтому также рассматриваться как выворачивание наизнанку этого Единого, как некая universio. Сознание,однако, для которого таким образом материализовался Бог, теперь ничуть не в меньшей степени обладает им в себе, чем ранее, но напротив,лишь теперь оно может обладать в материи и как материальным тем Богом, который прежде был для него надматериальным. Сознание как бы поменялось местами с Богом; оно лишь теперь собственно может называться сознанием, имеющим у себя на службе Бога. Материализованный бог есть то же, чем он был и ранее, в себе все еще = В, и только по отношению

к высшему богу он сделался пассивным, материальным. Лишь благодаря своему уклонению, становлению периферическим он сделался доступным для него (ei obnoxium2). В более ранний момент высший бог был для сознания абсолютно исключенным, сознание было совершенно слепо по отношению к нему. В настоящий же момент он допускается лишь как потенция, как тот, кто еще не существует как действительный, но который должен осуществиться. Настоящий момент, таким образом, продолжается вплоть до рождения относительно высшего бога, который входит

вбытие как раз тогда, когда потенция положена и знаема; о каком-либо действии этого бога речь пока еще не идет. Однако к этой точке тут же привязывается действие этого бога, т.е. действительный процесс. Ибо он, как мы знаем, не свободен действовать или не действовать, но как только ему дано пространство и возможность действовать, он есть с необходимостью, по своей природе, действующий. Его действие, однако, состоит лишь в том, что он преодолевает противостоящее ему быть не должное, вновь приводя его к небытию; у него нет поэтому какой-либоиной воли, кроме как преобразовать это ставшее действующим против его определения,

вту сущность, в то чистое бытие в возможности, а тем самым в то богополагающее, каким оно было изначально*.

По отношению ко второму высшему богу, следовательно, этот вне себя положенный принцип выглядит как двойственный. Он есть вне себя положенный, однако такой, который вновь может быть положен внутренне, возвращен к самому себе — не самим собою, но благодаря действию другого бога. Здесь, таким образом, лишь в обратном смысле восстанавливает себя непреодолимая двойственность той первой природы; она есть также и здесь в свою очередь Δυάς3. Как первоначально она представляла собой духовное, однако могла быть недуховной, — точно так же здесь она есть недуховное, которое, однако, вновь может стать духовным. Как могущее

Есть два момента, которые мы различили в историческом явлении второго бога, каждый из которых представлен другим народом: 1) тот, в котором второй бог сперва лишь возвещает о себе, когда он еще не вошел в бытие, а значит, еще не получил имени (не отличен при помощи имени). Этот момент может быть различен в сознании вавилонян; 2) тот, где он, пусть даже как только потенция, но все-таки действительно вошел в бытие, и поэтому теперь может также иметь имя. Этот момент распознается в сознании аравийцев. Однако непосредственно к этому моменту примыкает теперь собственно процесс, для которого предшествующий нашей καταβολή (сотворение) (греч.) — материализации первоначально духовного бога дал лишь материал или основание. Высший, лишь из простого бытия исключенный, а теперь допущенный и положенный, по меньшей мере как потенция или как субъект, бог имеет своей задачей осуществиться посредством преодоления допускающего его лишь в качестве потенции, а значит, все еще противостоящего ему бытия, т. е. восстановиться в первоначальном акте (В есть е potentia ad actum представшее; в свою очередь, потенция, А2, — есть ex actu in potentiam положенное, которое вновь должно стать актом: так противостоят друг другу эти двое). Естественное действие положенного как потенция есть действительное преодоление того вне себя сущего принципа, который до сих пор был всего лишь предметом возможного преодоления.

быть двояким образом, в то время как Бог может быть лишь одним определенным образом и желать лишь Одного, оно относится к нему как Dyas к Monas, и потому, согласно древнему учению, как женственное к мужскому. Однако оно также и в себе самоместь то и другое, ибо, с одной стороны, будучи доступным для Бога и склонным предоставить себя ему для преодоления, оно проявляет себя как женское, с другой же, противясь ему и желая пребывать в слепом бытии, оно выказывает мужские свойства. В этой позиции по отношению к высшему, преимущественно действующему богу, лежит причина того, что также и происходящие из него боги, которых мы называем субстанциальными (поскольку они возникают из субстанции этого становящегося теперь преодолимым принципа, ставшего материальным В) — представляют собой лишь различные формы, образы В, а также причина того, что на протяжении всего последующего процесса они всегда предстают в двойственном обличий, отчасти мужском, отчасти же — женском.

Что данное объяснение является верным, явствует из того, что именно в греческой теогонии, или истории богов, супруга — т.е. женская сторона властвующего бога — всегда одобряет то движение вперед, которому противится мужская его сторона, благоприятствуя и способствуя ему. Еще древняя Гея, — оскорбленная и внутренне вздыхающая о том, что Уран не позволяет увидеть свет рожденным от него детям, принадлежащим, собственно, уже более позднему времени, о котором он ничего не желает знать, и томит их в земном заточении, — прячет в засаде беззаконного сына, который, внезапно вырвавшись из нее, оскопляет ничего не подозревающего отца. В последующую эпоху, в свою очередь, Рея — супруга Кроноса, — столь же возмущенная жребием своих детей, которых чудовище всякий раз проглатывает сразу же по их рождении, сдревними божествами Геей и Ураном, который теперь уже более не имеет причин не желать продвижения и, напротив, должен желать, чтобы судьба, жертвой которой он стал сам, свершилась и на сей раз, — с ним,таким образом, Рея держит совет о том, как устроить тайное рождение своего последнего сына. Замысел, который предлагают ей эти божества, имеет успех: Зевс, которому удается бегство, возмужав, одерживает победу над своим отцом, принуждает его извергнуть одного за другим всех прежде проглоченных — и одновременно освобождает еще более древних, до сих пор томившихся в темнице сыновей Урана, которые выковывают ему гром и молнию, с тем чтобы с их помощью он мог поддерживать свое господство над миром и богами. В последнем, продолжительное время господствующем божественном роде, правда, отношение должно затем измениться. В прежних родах именно женское божество момента представляет собой нестабильный, непостоянный принцип, в последнем же поколении, где невозможно дальнейшее свержение, — напротив, женскому божеству приходится опасаться превратностей. Гера, супруга Зевса, именно своим страхом перед свержением выказывает собственную, родственную переменам и непостоянству, природу; поэтому она относится враждебно ко всему, что

хотя бы отдаленно возвещает приближение нового времени, подвергая его преследованиям и гонениям, самому же Зевсу пристало ничего не бояться и быть уверенным в своем мировом господстве, и именно в этом выражает себя мужское начало.

Если мы захотим объяснить родовое отличие этих позднейших богов, то одновременно должны быть объяснены и эти особые обстоятельства. Также и здесь нельзя удовлетвориться одним лишь общим, приблизительным объяснением.

Итак, этим положением по отношению к высшему богу непосредственно дан повод к новому процессу, и непосредственно с предшествующим событием катаболы — которое именно поэтому отделяет для себя еще немифологическое время от мифологического — связано новое, совершенно отделенное от прежнего, движение. Древнейшие народы, также и упомянутые последними аравийцы, остановились в том моменте сознания, где отношение между высшей и подчиненной потенцией было не более чем тихим, лишенным какого бы то ни было действия. Однако сознанию народов, в среде коих имела родиться собственно мифология, предстояла более глубокая борьба, о которой мы теперь предварительно попробуем дать лишь некое общее представление.

Естественным действием высшего бога на сознание будет действительно преодолеть, т.е. возвратить в его сущность, в его внутреннее и, тем самым, в его истинную божественность тот вне себя сущий принцип сознания,который теперь, т.е. в той мере, в какой мы продвинулись в нашем исследовании, — положен лишь как предмет возможного преодоления. Однако этому противится именно сам означенный принцип сознания. Он стремится оставаться свободным от второго бога, не желая превращаться в его действительную материю. Поэтому он сейчас вновь принимает по отношению к этому богу духовное качество. Как только дело доходит до действительного преодоления, он из пассивного вновь становится активным;поэтому в нем теперь присутствует двойственная духовность: а) та, которой требует от него высший бог — тот, что стремится вернуть его в него самого и, тем самым, вновь положить его как дух; Ь) недуховная духовность, опираясь на которую, он противится требуемой от него духовности.

Здесь, где нам для последующего процесса необходимо последовательное преодоление, можно было бы задаться вопросом: почему, собственно, вообще имеет место сопротивление? Почему, — можно было бы спросить, — это новое обращение в духовное не происходит единовременно, как бы одним ударом? Я отвечаю: по той же самой причине, по какой вообще имеет место развитие. Почему вообще всякое развитие медлит? Почему, едва лишь цель начинает казаться близкой, в общий ход вещей включаются новые, отодвигающие решение на неопределенное время, опосредующие звенья? На это существует лишь один ответ: с самого начала все рассчитано на наивысшую степень добровольности. Ничто не должно быть проводимо одной лишь силой. В конечном итоге, все должно происходить из того самого

сопротивляющегося, которое именно поэтому должно иметь свою волю до последнего издыхания. То превращение, которое предполагается в нем, должно происходить не извне, насильственно, но изнутри и таким образом, дабы оно поступенно приводилось к тому, чтобы добровольно предаться ему. Лишь в результате того, что сознание будет проведено через все возможные между началом и концом ступени, — то последнее познание, о котором идет у нас речь, сможет быть порождением полного и совершенно исчерпывающего опыта. В том, хотя теперь и отошедшем от своей истинной сущности, принципе, который изначально (а именно в силу полученного в творении определения) был не самим сущим, но только богополагающим — в нем, хотя теперь и вне себя, вне своей истинной сущности положенном принципе,в нем, тем не менее, единственно заключена истинная и последняя сила познания: он не может быть разрушен, чтобы вместе с ним не было разрушено само познание. Впостепенности, ступенеобразности преодоления проявляет себя закон, а также дает себя знать властвующее и над этим движением провидение.

Поскольку мы говорим здесь о провидении,то, конечно же, в этом исследовании может попутно возникнуть вопрос и о том, почему божественное провидение заставило идти большую часть человечества этим, — как мы уже сейчас видели, и как еще увидим впоследствии, — отмеченным ужасами и мерзостями всякого рода путем, попытавшись охранить от такой участи один маленький, неприметный народ. На вопросы подобного рода нет ответа иного, кроме абсолютной, никакимзаконом не связанной свободы Бога — или восклицания апостола, произнесенного в той же взаимосвязи: «Как неисследимы суды его и неисповедимы пути его!» Я хочу обратить внимание лишь на то, как дорого пришлось заплатить этому маленькому, незначительному народу за то иллюзорно партийное преимущество, которым одарило его божественное провидение. На нем воистину сбылось реченное: и первые будут последними, и последние первыми; ибо вот уже две тысячи лет подряд этот народ отдан в жертву другим народам и попирается ими вплоть до сегодняшнего дня, — в то время как те, что прежде стояли вдали и были язычниками, те, которые, как выражается апостол, оставили Бога в развращении ума своего, чтобы осквернять собственные тела, —именно они, говорю я, теперь допущены к обладанию всей первоначально принадлежавшей тому народу благодатью, так что Иафет действительно живет в шатрах Сима, как и пророчествовал второй отец рода человеческого. Уже отмечалось, что, впрочем, даже особому божественному провидению не удалось охранить избранный народ от всех мерзостей язычества. Если мы углубимся в его собственные исторические книги, то найдем, что большая часть этого народа — тайно еще в пустыне, а открыто в эпоху судей, а также царей — предавалась тем же самым мерзостям и порокам, которые мы можем найти среди вавилонян, ханаанитов, финикийцев и всех других современных им народов. Монотеизм был законом, политеизм — практикой. Основательное и навсегда оставшееся отвращение ко всякому