Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

этого божества переодевались подобным образом, явствует из уже приведенного места Филохора, и в особенности — из закона, который содержится в Моисеевом законодательном своде и сам по себе может служить доказательством всеобщего распространения этого обычая в ту эпоху: женщина не должна носить мужского одеяния, и мужчина не должен одеваться в женское платье. Ибото, что в этом запрете имеются в виду непереодевания вообще, в томвиде, в каком они встречаются и допускаются у нас и по сей день, но переодевания, с которыми связывалосьязыческое намерение, явствует из дополнения: ибо поступающий так мерзок есть пред Господом, Богом твоим*.

Здесь, таким образом, мыимеем совершенно ясные примеры того, какохваченные подобным суеверием чувствуют себя призванными и ощущают внутреннее веление отобразить то,что происходит в их сознании, внешним образом и именно на

самих себе.

Еще одно, и ещеболее далеко идущее отображение относительного оженствления я нестану здесь упоминать; оно превосходит собой даже вавилонскую мерзость. Достаточно будет напомнить отехкедишим ,которые в Ветхом Завете упоминаются в связи с Астарот, т.е. с Астартой, другим именем Урании. Греческое имя мужских иеродулов выглядит как всего лишь перевод этого ориентального. Огромное количество таких мужских иеродулов упоминает Страбон, в особенности — там,где он говорит о культе богини Команы в Каппадокии***.Культ этой богини Команы — которую Страбон называет Ένυώ5, Беллона, которая также представлялась какснабженная мужскими атрибутами и чьи празднества сопровождались воинственными танцами, — представлял собой одно издревнейших ответвлений культа Урании****. Именно сюда относятся также исабазийские оргии, поповоду которых во всей древности господствует единое мнение. Сабазий, какпоказывает само имя, есть богзабизма — бог неба, — однако смягчившийся, сделавшийся женственным, и отсюда происходит распутство его мистерий, характер которых хорошо понятен из той позиции, которую занял в их отношении римский Сенат, о чемподробно рассказывает Ливии в39-й книге*****.Однакодовольно,пожалуй, этих примеров;ибояполагаю, что

* Втор. 22, 5. Ср.: Spencer. De legg. Hebr. rituy кн. II, с. 29.

Напр., 4 Царств 23,7. Сюда же относится приведенное Гесихием особое значение Τιτάν.

В начале кн.XII: Πλείστον μέντοι των θεοφορήτων πλήθος, και το τωνίεροδούλων έν αύτη. о (Великое множество теофоретов (несущих изображения богов в религ. шествии), и в том числе — иеродулов (храмовых служителей))(греч.).

Крейцер, т. II, с.29. Плутарх (Сулла, 9) сравнивает ее с Афиной.

Гл. 8-19. Этитак называемыемистерии,следовательно, относятсякбогузабизма, однако (какдалее показывает их содержание) здесь упомянутый бог пребывает уже в стадии перехода. Этот возникший в Азии праздник, по-видимому, сохранился на протяжении последующего столетия, возможно, что уже там онбылвытеснен в подполье позднейшей религией и справлялся лишь в форме мистерий

после уже сказанного нами всякое сомнение в верности нашего объяснения этого вавилонского обычая должно исчезнуть и в достаточной степени подтвердиться его обоснованность.

Именно отсюда, т.е. из этой точки, в которой мы сейчас стоим, ведет свое начало отвратительный обычай оскоплять мальчиков, дабы таким образом превратить мужское в женское, — мерзость, которая с древних времен укоренилась на Востоке и, к сожалению, продолжилась в христианскую эпоху вплоть до наших дней. Этот обычай ведет начало из Вавидона; по меньшей мере Элленик (Hellenikus) утверждает, что от вавилонян он пришел к персам, а Геродот упоминает среди прочих поступлений персидского царя 500 оскопленных мальчиков, которых должен был ежегодно предоставлять ему Вавилон и остальная Ассирия. Похоже, таким образом, что в самой Персии оскопление мальчиков не было принято.

Мне удалось теперь фактическим, историческим путем доказать то, что прежде было выведено из внутренней глубины самого мифологического развития, а именно — то, 1) что Урания представляет собой поворотную точку между предшествующим, еще немифологическим забизмом — и позднейшим мифологическим политеизмом, что именно она образует собой переход от одного к другому, и именно поэтому ее еще в древности упоминает Геродот как божество древнейших, т. е. первыми перешедших к исторической жизни, народов; 2) что это божество не мыслилось как изначально женское, но как ставшее женским из мужского. Все только что приведенные нами обычаи суть не что иное,как оттиски, повторения этого перехода от мужского к женскому; одновременно они выражают собой ту идею, что указанная женственность является только относительной, и то же самое, что по отношению к высшему ведет себя как женское, само в себе представляет собой мужское, и наоборот — ибо ведь в дальнейшем мы будем иметь возможность наблюдать, как на

и, вне всякого сомнения, подвергся множественным искажениям. Римскому же сознанию сабазии были совершенно чуждыми; они вкрались в город приблизительно в шестом столетии и — под покровом таинства — сохранялись, может быть, и не слишком долго, покуда о них не стало известно римскому Сенату, который вскоре инициировал по отношению к ним педантичную и нудную судебную процедуру. Сабазии, таким образом, никогда не существовали в Риме в какой-либо иной форме кроме religio peregrina. Влияние такой, собственно римским сознанием отвергнутой, чуждой религии было одним из предзнаменований внутреннего, нравственного разложения республики, точно так же как и позднее — во времена императоров — проникавшие в Римскую империю чуждые религии и церемонии, которые, однако, никогда не выходили в ней из-под покровов тайны, являли собой симптомы упадка не только традиционной староотеческой религии, но и самого государства. Уже во времена Тиберия Рим был наводнен восточными суевериями. При следующих цезарях особое распространение получили Mithriaca (seil, mysteria), охватившие собой практически всю территорию Римской империи. Isiaca проникли в Рим еще того ранее. По мере того как мифологическая религия близилась к своему концу, человеческий взор вновь обращался к началу, к древности, — в надежде, как это часто происходит, в формах древних сохранить то, что уже близилось к своей гибели.

случайно и который, напротив, сам имел ощущение их всеобщности и необходимости, — мог со спокойной совестью называть этого бога его греческим именем повсюду, где он его находил; поэтому также и мы с вами в тех случаях, где нам необходимо будет обозначить общее понятие какого-либо божества, будем без стеснения называть его греческим именем, не мысля его, впрочем, при этом сразу же со всеми теми определениями, которые оно лишь позднее получает в греческом сознании.Дионис, этот второй бог, является на протяжении всего мифологического процесса грядущим, находящимся в состоянии приближения — ибо лишь в конце и цели данного процесса он может быть признан полностью осуществившимся. Это, однако, не мешает нам с самого начала снабдить его именем Диониса, пусть даже он сейчас и не способен получить те определения, которыми будет обладать в конце.

С целью, однако, быть понятным также и для тех, кто, вероятно, является еще новичками в историческом знании мифологии,я хочу отметить, что можно было бы прочесть не одно объемистое руководство по мифологии,не встретившись при этом ни разу с именем Диониса,либо же найдя его только в парентезе6 при более общеупотребительном — поскольку более привычном для римлян — имени Вакха, под которым обычно подразумевают лишь бога вина и которое, в результате множественных псевдопоэтических злоупотреблений, серьезнейшим образом обесценилось. Вакх, действительно, есть другое греческое имя Диониса. Однако оно обозначает у греков не Диониса вообще, но лишь определенное понятие Диониса. Именно по указанной причине мы всегда будем пользоваться только этим греческим именем, которое одновременно является также и более общим. Примечательной для того, кто привык к обычным руководствам или хотя бы имеет в виду «Теогонию» Гесиода, будет также и та последовательность, в которой у нас появляются боги. Почему, однако, в «Теогонии» они отчасти появляются в совершенно иной последовательности, найдет себе

вдальнейшем совершенно естественное объяснение. Одной из величайших заслуг Крейцера является то, что он первым среди новейших [исследователей] вновь извлек Диониса из забвения, поставил его на подобающее ему место и вообще ощутил, что

вдионисийском учении дан ключ ко всей греческой мифологии. Это то, что касается данного вопроса. Что же до места Геродота, то не может быть случайным тот факт, что он выражается таким, по сути противоречивым, способом: «Они (аравийцы) признают за бога лишь Диониса и Уранию», ибо, собственно, следовало бы сказать: они почитают за богов лишь Диониса и Уранию. Поэтому нас едва ли обвинят в том, что мы чересчур цепляемся за слова, если мы усмотрим в этом тот смысл, что, согласно представлению аравийцев, оба божества рассматриваются лишь как неразрывные, представляющие единство, каковыми они и в действительности являются, ибо Урания существует лишь в постоянном полагании или порождении другого бога и, как мать, словно бы ни единого мгновения не может мыслиться без него,который,

всвою очередь, существует лишь в постоянном рождении и полагании посредством

первой. Урания есть не просто Урания, но та, что тайным образом (inqualirt) носит в себе Диониса. То, что таково было не только мнение Геродота, но и представление аравийцев, — явствует из тех имен, которые указывает Геродот. «Они называют, — говорит Геродот, — Диониса Уротал(принимая обычное чтение), Уранию же Алилат». Последнее имя пытались объяснять различными способами* и при этом, что выглядит довольно странно, не подумали о самом простом объяснении. AI — это известный арабский артикль, какой присутствует во множестве иных арабских слов, перешедших в новейшие западные языки, напр., «алгебра». Hat (хотя он по понятным причинам не встречается у магометанских авторов) представляет собой женский род от Ilah или Elah, бог (ein Gott); Al-Ilat, таким образом, не есть nomen proprium7, но означает попросту «богиня». Другое арабское имя, 'Αλίττα8, которое Геродот приводит там, где он говорит о персах, — если только его не считать всего лишь иной формой слова Al-Ilat, — вероятнее всего, объясняется из арабского Waleda или Walida, что Геродот по-гречески, где не существует ни и в качестве согласного, ни w, едва ли мог написать иначе, чем Alitta. Согласно этому объяснению, Alitta означает не что иное, как «родительница», «мать». Имя арабского Диониса есть Уротал, как со времен Весселинга значится практически во всех текстах. В более ранних изданиях можно было встретить Urotalt, в одной бодлеанийской рукописи, которую приводит Пококе**, встречается даже Urotalat. Я весьма склонен считать именно это верным прочтением. Если мы теперь примем такой способ прочтения, то Urotalt или Ulodalt, или Ulod-Allat (от редуцированного Allah) — принимая во внимание бесчисленное количество раз встречающуюся, и особенно в именах, замену г на 1, — будет означать нечто иное,как «сын»,«дитя богини»***. Это отношение взаимопринадлежности и единства, таким образом, выражено также и в именах.

Итак, нам удалось только что также и исторически засвидетельствовать второго (относительно духовного) бога как необходимый коррелят Урании, т. е. принявшего женский облик божества, точно так же как ранее нам удалось дедуцировать его из необходимого хода мифологического процесса.

Его выводили от арабского Hilal, что означает «луна» (собственно, лишь первый лунный свет после новолуния); однако о луне здесь речь более не идет.

Не замечено никем, включая и самого последнего издателя.

Почему не было употреблено обычное Ibn (= сын)? Именно по причине его общепринятости и привычности. В маронитских семьях, и равным образом у западных арабов, несмотря на то что названия целых племен образуются обычным способом, напр., Béni Amer, все же гораздо чаще, — как можно узнать уже из газет, — они образуются с помощью Ulod, напр., Uled-Maadi; кстати, подобное же сочетание можно встретить и в случае с отдельными именами, напр., каид (der Kaid) бедуинского племени вблизи Боны — Uled Soliman; один из предводителей кабилов — Uled-Araba. В случае с племенами удваивается.