Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

из сумм, полученных за красивых девушек, так что красивые собой снабжали приданным безобразных и уродливых. Покупатель, однако, не мог увести свою девушку, не представив прежде ручательства в том, что он действительно намерен жениться на ней, и лишь после того как за него выступали поручители, он получал право увести ее с собой. Это, таким образом, был их наилучший закон, однако нынче он уже более не существует, но теперь они измыслили нечто иное, с тем чтобы девушки могли получить свое или не были уводимы в чужие города. Ибо после того, как в результате завоевания их обстоятельства ухудшились и состояния оскудели, каждый из народа, кто испытывает нужду, посылает своих дочерей зарабатывать деньги непотребством»*.

Я хочу добавить к этому месту всего лишь несколько замечаний: во-первых, девушек продавали лишь с целью заключения брака,и тот, кто за деньги взял к себе девушку, должен был представить поручителей в том, что он либо возьмет ее в жены, либо возвратит деньги, полученные за нее. Нравы и закон запрещали ему внебрачное сожительство с ней. Этот обычай, конечно, утратился после персидского завоевания; с тех пор — или, по словам Геродота, теперь— никому из граждан, которые понесли урон при завоевании их местности, не возбраняется заставить свою дочь зарабатывать деньги безнравственным способом, что, напр., с давних пор было общепринятым обычаем у лидийцев и иных народов. Таким образом, у Геродота ясно говорится, что подобное вошло в обыкновениелишь теперь, после завоевания Вавилона**.Итак, во времена, из которых происходил культ Милитты в Вавилоне и связанный с ним обряд, еще господствовал тот древний обычай, согласно которому созревшие для брака девушки были продаваемы либо тем женихам, которые предлагали наибольшее количество денег, либо тем, что требовали себе наименьшего, и при этом, — заметьте хорошо, — девушки были продаваемы для замужества.

Как же соотносились бы друг с другом два этих повествования, если бы также и те, которые вышеописанным образом посвящали себя Милитте, в свою очередь были девственницами? Поэтому совершенно непостижимо — как такой ученый, как Крейцер, в своей почти мечтательной манере связывать все со всем, говоря о культе Милитты, может упоминать лидийских девушек, зарабатывающих свое приданое

Геродот, 1,196.

Однако то, что служение Милитте и связанный с ним обычай является гораздо более ранним и восходит к глубочайшей древности — к самому началу этого народа, — заключается уже в природе обычая. То, что он не мог возникнуть уже во время персидского господства, настолько ясно, что не нуждается в каких бы то ни было дополнительных объяснениях. Такому обычаю народ уже не подчинит себя в течение своей истории; он (обычай) может возникнуть лишь вместе с ним самим, с его историей. Культ Милитты, таким образом, является исконно древним, т. е. существует с тех пор,как существует память о коренном населении Вавилонии. Также Геродот отчетливо называет упомянутый закон местным законом.

распутством*. Геродот ясно говорит, что подобное вошло в Вавилоне в обыкновение лишь после персидского захвата (к тому же он всюду упоминает лишь оγυναίκες1). К этому более позднему положению вещей относятся, таким образом, повествования, которые можно найти у Курция (Curtius) и других позднейших авторов, писавших о вавилонской безнравственности**.

Если же те, кто таким образом служил Милитте, были женщинами,состоящими в браке, γυναίκες, то тем самым еще более непостижимым и странным становится этот обычай у народа, для которого брак и семейные связи были предметом столь величайшего внимания и заботы, и лишь некое религиозное (разумеется, ложно религиозное) представление было способно к тому, чтобы изначально ввести и освятить своей властью подобный обычай. Кстати, именно то обстоятельство, что отход от древнейшего Бога воспринимался как прелюбодеяние — ощущение, которое у последующих народов успело уже утратиться, — именно это обстоятельство указывает на первоначальный испуг сознания, а также на то, что именно вавилоняне и были первыми почитателями Урании.

Что же касается дальнейшего, то здесь возможными становятся два воззрения. Мы можем либо думать, что тот обряд, посредством коего они посвящали себя Милитте, а значит, отрекались от исключительного бога, — что этот обряд мыслился как некий род издевательской насмешки над тем прежним богом, которого они посредством его отвергали. Здесь можно было бы, в таком случае, распознать ту психологическую черту, которую весьма часто можно обнаружить в истории суеверия. В частности, тот, кто проследил и подверг внимательному рассмотрению явления, сопровождающие собой первое возникновение мифологии, непременно сделает замечание — и мы сами с вами впоследствии будем иметь неоднократную возможность сделать это замечание, — что всякий раз почитание впервые появляющихся женских божеств ознаменовывается безудержным, необузданным весельем и ликованием.Ибо каждое такое женское божество указывает на преодоление прежнего принципа, от гнетущей власти которого сознание внезапно ощущает себя свободным, одновременно с этим чувствуя свою отданность во власть иного, еще не постижимого для него принципа, и таким образом, не будучи властным над собой, испытывает пьянящий

Геродот, I, 94. Сравню в добавление к этому Страбона, XI, где идет речь о культе Анаиты (Anaitis) у армян, который Страбон сравнивает с тем, что Геродот рассказывает о лидийских девушках, — из чего в достаточной мере явствует совершенное несходство этих обычаев с вавилонским.

У Курция в V, 1, находим: Nihil urbis ejus corruptius moribus, nihil ad irritandas illicendasque immodicas voluptates instructius. Liberos conjugesque cum hospitibus stupro coire, modo pretium flagitii detur, parentes maritique patiuntur (Нет другого города с такими испорченными нравами, со столькими соблазнами, возбуждающими неудержимые страсти. Родители и мужья разрешают здесь своим дочерям и женам вступать в связь с пришельцами, лишь бы им заплатили за их позор.) (лат.) (пер. В.С.Соколова и А. Ч.Козаржевского).

определение сознание стремилось сохранить и удержать. Оно (определение) выражалось в том, что божество представлялось то в виде мужчины с женскими атрибутами, то в виде женщины с мужскими. Пример первого рода являет собой вооруженное и воинственное женское божество в Пасаргаде (одновременно доказательство того, что женская Митра не была чужда персам), которое мы сравниваем с упоминаемой Павсанием воинственной и носящей оружие Афродитой в Кифере. Примером противоположного рода можно назвать то изображение Афродиты на Кипре,о котором Макробий сообщает, что Афродита представлена имеющей бороду и мужское телосложение, держащей в руках скипетр, однако облаченной в женские одежды; очевидно, для того чтобы показать, что это женское божество является лишь внешне облеченным женственностью, внутренне же все еще является мужским, что оно есть чуть ли не переодетое мужское божество. Такая мужеобразная Афродита именно по указанной причине получила имя Άφρόδιτος3*. Это понятие лишь относительно женской сущности, которое было как бы внушено сознанию непосредственно ходом внутреннего процесса, таким способом было представлено в образе самого божества.

Однако этим чувство отнюдь еще не ограничилось, но поскольку такой переход от мужественности к женственности представлялся как совершающийся в постоянном истолковании, возникла потребность выразить это также и в действии. Именно поэтому (напр., согласно свидетельству Филохора) этой Афродите в мужском облике приносили жертвы мужчины в женских одеяниях, женщины же надевали на себя мужские одежды — т.е. для принесения жертв всем приходилось переодеваться**. Здесь, таким образом, вы вновь имеете пример мимического представления внутреннего процесса. Сюда же относится также и то, что Юлий Фирмик повествует о жрецах ассирийской Афродиты (т.е. как раз Милитты), а именно,что они (жрецы) придают своим лицам женский облик, разглаживают кожу и позорят свою мужскую сущность женскими одеяниями,или, если привести подлинные латинские слова: aliter ei servire nequeunt, nisi effeminent vultum, cutem poliant, et virilem sexum ornatu muliebri dedecorent4***. То,однако,что не только жрецы, но также и рядовыепоклонники

Сатурналии, II, 8: Signum ejus (Veneris) est Cypri: barbatum corpore, sed veste muliebri, cum sceptro ac statura virili, et putant, eundem marem et feminam esse. Aristophanes eam Άφρόδιτον apellat (Также и на Кипре есть ее (Венеры) изображение с бородой, но в женской одежде, с жезлом и мужской стати, и считают, что [она], одна и та же, является и мужчиной, и женщиной. Аристофан называет ее Афродитом) (лат.).

Об ошибках языческойрелигии, 6.

Сатурналии, II, 8: Philochorus quoque in Atthide eandem affirmât esse Lunum, nam etsi sacrifkium facere viros cum muliebri veste, mulieres cum virili veste (Также Филохор в [сочинении] «Аттида» утверждает, что она же являетсяЛуной (Луном — м. р.),и мужчины совершают ей священное служение в женской одежде, а женщины — в мужской) (лат.). — III,8. Ср. также Сервий в Энеиде, II, ст. 632; Маймонид. Мог. Nev.,III, 27.