Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

цитадели смешения языков,в начальной точке язычества, преимущественным почитанием под именем Милитты пользовалось наше первое женское божество. В связи с ней Геродот говорит об одной из наиболее странных черт одичавшего религиозного сознания. Я не могу обойтись здесь без упоминания этой черты, ибо именно на фактах подобного рода должна проверяться истинность и верность нашей теории. Как повествует Геродот, местный закон возлагал на каждую рожденную в Вавилоне женщину обязанность один раз в своей жизни отдаться в храме Милитты мужчи- не-иностранцу*. Сам факт невозможно подвергнуть сомнению; он подтверждается и некоторыми местами Ветхого Завета. Этот закон вавилонян, который сам Геродот называет наиболее скандальным из всех их законов, относится также и к числу неразрешенных нравственных загадок, которые в изобилии преподносит нам история человечества. Как правило, до сей поры толкователи довольствовались тем, что пытались объяснить этот не только постыдный с нашей нравственной точки зрения, но к тому же и противоречащий всем известным нравственным установлениям Востока, обычай попросту сластолюбивым характером народонаселения Вавилона. Внимательное исследование на предмет того, откуда еще мог быть известен такой обычай, вновь по кругу приводило к нему же самому. Ктому же в указанной склонности к разнузданному сладострастию можно было упрекнуть только вавилонских женщин, мужчинам же оставалось вменить лишь неслыханное вообще, но в особенности странное для Востока, попустительство. Также непонятно, даже если допустить указанный сластолюбивый характер, почему эта разнузданная страсть должна была распространяться на одних лишь иностранцев,чужаков, и ими же ограничиваться? Если мы хотим дать объяснение таким чертам древности, то их необходимо объяснить со всеми их обстоятельствами. Для только что упомянутого объяснения Геродот не дает никакого повода; напротив, если прочесть все место до конца, то становится очевидно, что оно содержит убедительное опровержение такого легкомысленного объяснения. Его повествование гласит приблизительно следующее: ни одна женщина не имеет права отказать присутствующему (на празднестве Милитты) чужестранцу, если он швырнет ей на колени деньги со словами: «Призываю тебя именем Милитты», — она не имеет права отказать ему, какой бы малой ни была денежная сумма, и каким бы непривлекательным или тщедушным ни выглядел этот чужестранец; таким образом, она должна последовать за первым окликнувшим ее; удовлетворив же его желание, она, умилостивив богиню, возвращается назад в свой дом. С этого момента, продолжает Геродот, вы не сможете предложить ей такой

носители научных знаний, а именно астрологи, носят имя халдеев. См.: Страбон, XVI, 6; Диодор Сицилийский, 2, 24; Арриан, 7, 16.

Геродот, I, 199: «Μύλιττα δέ καλέουσι την Άφροδίτην Άσσύριοι». о (Ассирийцы же называют Милиттой богиню Афродиту) (греч.). — Так же у Страбона, XVI, 1: «согласно Оракулу (κατά τι λόγιον)».

цены, которая была бы достаточно высока для того чтобы получить ее. Кроме того, Геродот ясно говорит, что вавилонская женщина верила, будто тем самым она служит Милитте, посвящает себя ей. Проституция, таким образом, сколь бы ужасным ни показалось нам такое словоупотребление, с точки зрения вавилонян представляла собой действительно религиозное деяние.

Как же теперь нам следует мыслить себе религиозное в этом обычае? Я предлагаю вам вспомнить о том, что все явление этого женского божества было нами объяснено как явление первого оженствления сознания по отношению к высшему Богу,

идаже более того — оженствление самого исключительно положенного в нем прежде Бога; подумаем одновременно над тем, что тому сознанию, которое происходило от суровости и исключительности первого бога, второй или новый бог, впервые совершающий поползновения по отношению к нему, должен был представляться как нечто в высшей степени чуждое, ибо мы можем наблюдать, что во всех религиях

ив среде всех народов, куда только достигала весть об этом втором боге (так мы пока что будем называть его ради краткости),что от Кавказа и до самой Южной Америки, а оттуда — до крайнего скандинавского Севера, одним словом — повсюду, куда только смогла достичь весть об этом новом боге (который на место первой звероподобной жизни поставил человеческую нравственность), он воспринимается как пришедший издалека, с чужбины: если мы, говорю я,возьмем в совокупности все эти факты, то едва ли ошибемся, пожелав усмотреть в этой ужасной черте заблудившегося религиозного сознания,во всем этом поведении — лишь выражение первого, темного предчувствия и ощущения еще чуждого сознанию, лишь грядущего, в движении находящегося бога. Ибо этот бог сперва мог предстать сознанию лишь как грядущий и долженствующий прийти. Он еще не осуществлен, ибо сможет осуществиться лишь в действительно преодоленном В первого сознания, однако до сих пор сознание имеет к нему всего лишь общее отношение: оно пока лишь преодолимо для него, но отнюдь еще не преодолено в действительности. Он, таким образом, до сих пор был именно грядущимв бытие богом, будучи — с одной стороны — чуждым

инепостижимым для сознания (ибо прежде оно было всецело заполнено первым богом и принадлежало исключительно ему), с другой же стороны — совершенно неотвратимым, от которого сознание было не в силах оборониться и которому оно так же мало способно было дать отпор,как вавилонская женщина, по рассказу Геродота, была вправе отвергнуть чужестранца. Таким образом, ощущение сознания в этом состоянии, в этом первом отношении к новому богу едва ли могло быть каким-либо иным, кроме отношения глухого недовольства и ропщущей (в безысходности) резиньяции. Теперь это в достаточной мере ясно каждому. Однако, даже если бы мне теперь сказали, что сознание воспринимало этого бога как чуждого, издалека пришедшего, однако одновременно неотвратимого, что это первое поползновение (Anwandlung) незнакомого бога (даже само это немецкое слово Anwandlung ясно

Израилю обращены следующие слова: возвратись, возвратись к супругу юности твоей, к Богу, Господу твоему? Также и отпадение Израиля от истинного Бога карается как прелюбодеяние (естественным выражением для любого исключительного отношения является брак), и переход к другим, новым богам, как они именуются в Ветхом Завете, представляется поэтому как блудодеяние с ними. Если бы мы держали

впамяти хотя бы это выражение Ветхого Завета, — указанное вавилонское наблюдение сделалось бы для нас гораздо более понятным. По названной причине, следовательно, [в обряде участвуют].именно женщины; это, как явствует из всего повествования Геродота, замужние женщины, которые таким образом служат Милитте. О девственницах речь не идет. Правда, некий археолог, имени коего я не хочу называть, приводящий все эти подробности с особенной любовью и пристрастием, соп amor, обогащает наше представление тем, что от себя добавляет, будто невинные девушки у Геродота жертвовали в храме Милитты своей девственностью. Однако Геродот совершенно неповинен в этом приписываемом ему расширении. Речь идет лишь о женщинах и, о чем свидетельствует вся взаимосвязь, — именно об обрученных женщинах. То, что данный археолог хочет представить дело подобным образом, ничуть меня не удивляет. Однако если так начинают поступать и другие, напр., один из новейших авторов, пишущих о религии вавилонян, — то приходится почти поверить, что они ни разу в своей жизни даже не заглядывали в Геродота. Если это были невинные девушки, которым приходилось приносить свою девственность

вжертву, то Геродоту не было никакой нужды говорить, что каждая из них должна была сделать это единожды в своей жизни,ибо ясно само собой, что невозможно пожертвовать своей девственностью дважды или трижды; так нелепо Геродот никогда не пишет. Совершенно другое отношение необрученных девственниц в Вавилонии изображает еще одно повествование Геродота, которое я перескажу несколько позже. Достаточно, следовательно, будет сказать, что именно женщины, и именно женщины, состоявшие в браке, посвящали себя Милитте таким образом. Деяние, по-

средством коего воздавалась почесть и оказывалось служение Милитте, с необходимостью должно было быть прелюбодеянием: всецелая преданность Милитте, а тем самым неведомому богу, должна была быть заявлена в откровенном прелюбодеянии. Совершив это торжественное прелюбодеяние, вавилонская женщина, согласно свидетельству Геродота, могла считать себя посвященной Милитте, ибо она доказала ей свою преданность, препоручила себя ей и своим торжественным деянием как бы отреклась от исключительного Бога.

Если это объяснение является верным, то оно само собой дает повод к следующему наблюдению.

Ощущение реальности указанного мифологического представления должно было быть непреодолимо сильно,для того чтобы послужить оправданием такого обычая, который не только возмущает всеобщее нравственное чувство, но на Востоке,

где женщина традиционно содержится под строжайшим надзором, где в иных местах горячая, яростная ревность мужей может отомстить незнакомцу за случайный, невинный взгляд на женщину немедленным убийством, — тем более, представляется величайшей аномалией. Удивительными можно было бы назвать те философемы, что смогли дать повод к принятию подобного обычая, смогли ввести его и укрепить,

ине где-нибудь, а в среде народа, для которого брак являлся священным! Также

идуха Востока, о котором столь многие теперь говорят, отнюдь не будучи в нем хорошо сведущими, — никак не достаточно для такого. Столь же малодостаточным будет здесь другое привычное средство объяснения, а именно — ссылка на священническую власть, которая вообще ничего не говорит; ибо сперва необходимо было бы объяснить, каким именно образом само священническое сословие могло измыслить столь противоречащий всякому человеческому чувству обычай. Даже и самая сильная священническая власть была бы недостаточно сильна для того, чтобы ввести столь возмутительный не только для всечеловеческой, но в особенности — для восточной нравственности, обычай, если такой обычай не был продиктован народу внутренней необходимостью его собственного сознания.

Яне мог здесь не коснуться этой последней черты дикой природной религии,

иименно благодаря откровенной грубости этого вавилонского обряда он становится бесценным фактом для всего нашего воззрения.

Яуже предварительно упомянул еще одно повествование Геродота, из которого явствует, какой обычай господствовал в Вавилонии в отношении безбрачных девственниц. Геродот называет этот обычай мудрым, а тот, кто вспомнит, как вообще на Востоке принято обходиться с женским полом, должен будет признать данный обычай по меньшей мере человечным. Рассказ Геродота помещается почти непосредственно перед тем, который посвящен изображению культа Милитты, и звучит так: «Законы существуют у них следующие, среди которых, по моему мнению, этот являлся наимудрейшим. В каждой общине один раз в году всех достигших брачного возраста девственниц сводили в одно место. Вокруг них выстраивалось множество мужчин. Затем выходил герольд и выкликал каждую отдельную на продажу, сперва — самую красивую из всех, затем, после того как она бывала продана за большую суммму денег, он предлагал следующую, самую красивую после первой; продавали же их с целью найти им мужей. Те из желающих вступить в брак вавилонян,которые обладали большим богатством, соревновались друг с другом в цене, чтобы купить самых красивых. Мужчины же из народа, которым также хотелось найти себе жен, но которым красота была неважна, забирали себе деньги и впридачу некрасивых девушек. После того как герольд заканчивал продажу самых красивых, он приступал к уродливым, или если какая-нибудь из них имела телесный изъян, он выставлял ее

испрашивал, кто хочет жениться на ней за наименьшую сумму денег, покуда девушка не доставалась тому, который запрашивал меньше всех. Деньги же на это брались