Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

на всем своем протяжении лишь моральные предписания, жизненные наставления и указания по исполнению религиозных обрядов, молитвенные правила и литургические формулы. Учение Зенды есть учение Митры, изложенное с практической точки зрения. Его содержание везде есть вновь и вновь повторяющийся призыв к борьбе против власти тьмы; человек, согласно Сердушту, есть лишь воин Ормузда на земле, призванный посредством пестования природы, заботливого возделывания земли,хранения в чистоте собственного тела и собственной души сохранять перевес на стороне экспансивногопринципа.

Теперь, однако, перед нами встает еще и другая проблема, возникающая в связи с многочисленными памятниками, относящимися к так называемым Mithriaca (seil, mysteria), которые, по всей видимости, имели широкое распространение на всей территории поздней Римской империи. Памятники этого рода, правда, никогда не встречались в Персии, однако вне Персии широко издавались и комментировались

вИталии, во Франции вплоть до самых берегов Рейна, и даже в Кернфене и Зальцбурге. Причина же, по которой эти памятники представляются проблематичными, или по которой дают повод к разъяснениям, такова: мы привыкли рассматривать учение Зенды, а также Митры — как относительно чистую и в известной мере немифологическую религию. Напротив,в этих памятниках Митры встречаются представления, имеющие гораздо больше общего с представлениями других, в собственном смысле мифологических, народов, в частности индусов, нежели с идеями чистого учения Сердушта. То,что нам в частности известно о формах и церемониях римских мистерий Митры, стоит в такой оппозиции к чистому учению Митры, что многие, размышляя над этим контрастом, испытывали искушение усомниться в действительности их персидского происхождения. Так, напр., для этих идей Митры были характерны и обычны разные виды самоистязания и умерщвления плоти, равно для адептов-мужчин и женщин.Для высших ступеней посвящения непременным требованием была девственность, соблюдение обета безбрачия. Совершались также и человеческие жертвоприношения,без различия возраста и пола, где по внутренностям принесенных жертв предсказывалось будущее. Невозможно помыслить себе ничего более противоположного учению Зенды,чем эти посты, это безбрачие, эти человеческие жертвоприношения. В частности, что касается безбрачия, то одним из важнейших предписаний учения Зенды является помочь детям как можно раньше вступить

вбрак, а в том случае, если они умирают, не достигнув брачного возраста, церемония их похорон дополняется ритуалом, который подробно описывается у Гайде. Всякий, кто умирает, не оставив потомства, — говорится в одной канонической книге, Саддере, — какими бы заслугами он ни обладал, будет лишен возможности пребывать в раю. В высшей степени человеческий и человеколюбивый настрой учения Зенды решительнейшим образом контрастирует с не просто строгими или суровыми, но жестокими, а иной раз и угрожающими самой жизни испытаниями, каким

фильтр другого, придерживающегося иных представлений, народа и, таким образом, претерпевают изменение*. Однако коль скоро мы не можем ни назвать имени этого народа, ни объяснить, каким именно образом случилось так, что этот народ усвоил себе идеи персов, то и сам данный подход в целом следует признать неудовлетворительным. Небезызвестный Мейнерс (Meiners) высказал следующее мнение: эти Mithriaca, в том виде как мы находим их позже в Римской империи,в Персии вообще появились лишь ко времени Александра Великого, и таким образом они представляют собой смесь изначально греческих представлений с персидскими идеями. Однако все эти различные гипотезы оставляют совершенно без объяснения одно главное обстоятельство, к тому же весьма примечательное, а именно, что монументы такого рода встречаются почти на всей территории древней Римской империи, но в то же время их нет и следа в самой Персии. Данный факт пытались объяснять из того, что магометанские завоеватели уничтожили все эти монументы. Однако как можно предполагать такое, если, как отмечает Сильвестр де Саси, эти же самые завоеватели оставили в Персии нетронутыми огромное количество иных следов ее древней традиционной религии?

Прошу вас теперь поразмыслить вместе со мной, способно ли следующее, исходящее из нашего предшествующего изложения воззрение привести к равновесию и объяснить возникшие здесь противоречия.

Безусловно, учение Митры в сравнении с другими религиями является немифологическим, в том случае если мы будем называть мифологическим лишь очевидное многобожие. Однако оно никоим образом не является абсолютно немифологическим; персидская система, напротив, как уже говорилось, содержит в себе все элементы мифологии, но лишь в ином порядке. Персидское сознание, наравне с сознанием прочих народов, совершило тот же самый переход от исключительного Бога к дающему пространство для разнообразия. Доказательством служит Митра, соответствующая в Персии греческой Урании. Также и персидское сознание различает реальногОу противящегося экспансии,и идеального, Бога. Различие заключается лишь в том, что персидское сознание не разделило между собой реального и идеального Богов, отказавшись от собственно многобожия, т.е. сукцессивного политеизма, который ему удалось упразднить именно с помощью Всеединого Бога Митры.

Вполитеистических религиях мы наблюдаем двух Богов, относительно духовного

инедуховного, в персидской же системе есть лишь Один Бог, Митра, который сочетает в себе того и другого, не позволяя им разделиться между собой даже в их непрестанной борьбе. Однако именно поэтому можно сказать: учение Митры есть лишь удержанная in potentia, как бы подавленная, заторможенная мифология. Я уже

Впримечаниях к St. Croix, Recherches sur les mystères du Paganisme, p. 145. — (Научные исследования таинств в язычестве) (φρ.).

в среде римских войск эти мистерии, по-видимому, были особенно распространены, так как монументы Митры чаще всего можно было обнаружить в местах расположения римских легионов). В высшей степени достопримечательным является тот факт, что по мере приближения заката Римской империи прежние мифологические представления внезапно утрачивают для человечества свое значение,что они,уходя, оставляют человеческое сознание совершенно пустым — что, впрочем, представляется вполне закономерным результатом; ибо сознание могло быть заполнено этими представлениями лишь во время процесса. Ведь весь процесс был направлен именно на то, чтобы вновь устранить ложный принцип,который поднялся в сознании человечества, опустошить и освободить от него сознание и, тем самым, сделать сознание восприимчивым к истинной религии. Невероятными кажутся томление и страсть, с которыми в эти времена всеобщего распада человеческая душа ухватилась за ориентальный пантеизм, двигаясь при этом вспять до самого солнцепоклонничества! Именно в это время Mithriaca с большой скоростью распространялись по Римской империи, находя поистине страстный прием. Люди всех классов и сословий стремились получить посвящение в них, и обладающий тонким умом, однако враждебно настроенный по отношению к христианству император Юлиан рассчитывал именно в этой своеобразной смеси Mithriaca, в которой мифологические идеи, казалось, получали еще более высокое значение, найти средство удержать свою эпоху в язычестве. Mithriaca были столь дороги ему, что в них старался получить посвящение всякий, кто искал личного расположения императора.

Если, теперь, это объяснение возникновения римских Mithriaca всецело отвечает поставленной задаче, то у нас не возникнет надобности предполагать, что они прошли через среду какого-либо неперсидского народа, для того чтобы вобрать в себя представления, чуждые чистому учению Митры; ибо поскольку эти представления содержались в сознании человечества в целом, учение Митры могло выродиться в подобные представления на своей собственной родине, причем данные представления были вполне аналогичны представлениям иных народов*.

Насколько темна история Азии, насколько темны в особенности обстоятельства Ассирийского, Бактрийского и Вавилонского царств, в достаточной мере известно всякому, кто сколько-нибудь знаком со всеобщей историей. Не является моей задачей входить здесь в собственно исторические исследования. Моей настоящей задачей является лишь философское объяснение религиозных и мифологических систем. Однако все наше воззрение на мифологию дает нам такую точку зрения, с которой, безусловно, может быть пролит свет и на темноты истории. Фрере (Freret), как я уже говорил, пытался дать мистериям Митры халдейское происхождение. Однако если великой ассирийской монархии, которая приблизительно к 720 г. до Р. X. достигла высшей точки своего расцвета, подчинялись также Персия и Медина (Medien), и в то же самое время ассирийской провинцией являлся и Вавилон, то мы имеем достаточные основания мыслить себе также и некую более раннюю точку единства или общего происхождения между Персией и Вавилоном. Как известно, сословие магов существует в Вавилоне так же, как и среди персов, и даже имя Chaldaeus y греков и римлян означает