Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

возвращал людям Солнце.Он был, по выражению книг Зенды,дан земле посредником, с тем чтобы распространить ее в царстве Ормузда, т.е. в царстве света. Эти празднества, относившиеся к экспансии Митры в природу, представляли собой открытые, общенародные торжества. Бесспорно, что именно этот справляемый после зимнего солнцеворота праздник и был тем Днем Митры, о котором говорится в приведенном Крейцером отрывке историографа Дуриса (Duris); ибо этот День Митры описывается как праздник безудержного веселья, т. е. как праздник именно экспансии, благоденствия. Как сама вавилонская Милитта была выпущена на свободу, очутилась на воле — бегство из первого, изначального, единства, — точно так же вся вновь оживающая природа представлялась персидскому сознанию как момент выхода на свободу из центрального бытия, как экспансия Митры. В этот день вседозволенности даже царю не возбранялось пить допьяна, а также танцевать народный танец*. Одним словом, это было широкое, всеобщее народное празднество. Напротив, определенно отмечается, что мистерии Митры праздновались весной — точнее, в день весеннего равноденствия: в то время, когда сокращение и экспансия,день и ночь, тьма

исвет предстают в равном расположении. (N.В.Этот праздник проходил в Риме, а не в Персии; таким образом, если римские мистерии Митры и были ложными, то это еще ничего не доказывает.) Отсюда с определенностью явствует, что эта высшая идея Митры как посредника, стоящего посредине между позитивным и негативным, распространением и сокращением, — принадлежала тайному учению, мистериям. (Вообще, именно в мистериях существует собственно культ. Сила, противоположная тварным существам, являлась собственным предметом культа. Она была id quod colendum erat6, тем, что необходимо было умилостивить.) Позитивная сторона была всеобщей, всем понятной и доступной; негативная же сторона мужского Митры, поскольку он пребывает между позитивным и негативным, принадлежала лишь высшему знанию, в которое кроме царя и правящего рода Пасаргадов (Pasargaden) не был посвящен никто, из чего становится совершенно ясно, что Геродот и не мог знать ничего о мужском Митре, тогда как позднейшие, после македонских завоеваний более укоренившиеся в Персии греки говорят лишь о нем как о главном божестве персов,

итеперь уже образ женской Митры блекнет для них, ибо он представлял собой лишь переход, служил лишь в качестве перехода и на фоне высшей идеи мужского Митры естественным образом должен был все более и более утрачивать свое значение.

Поскольку я затронул здесь отношение празднеств Митры к различным точкам солнечной орбиты, то не могу также не сказать несколько слов об отношении Митры к самому Солнцу. Безусловно, именно эти празднества Митры дали повод к тому, чтобы смешивать самого Митру с Солнцем, что происходило сплошь и рядом,

Крейцер, т. I, с. 732.

идаже с самими греками, напр., со Страбоном, и в чем многие преуспели настолько, что посчитали себя далее вправе объяснять женскую Митру как Луну и выдавать это за мнение Геродота, мнение, которое в той взаимосвязи, в которой он говорит о женской Митре, не имело бы ровным счетом никакого смысла. У него, как мы знаем, это представление о женской Митре следует за более древним культом звезд и стихий,

ион с очевидностью упоминает женскую Митру в известном противопоставлении с этими более ранними божествами; какой же смысл имело бы теперь данное ме-

сто, если бы, по его мнению. Митра-женщина была лишь, в свою очередь, Луной, а Митра-мужчина, которого он всего только упустил отчетливо упомянуть, был бы Солнцем? В наибольшей степени эту идентичность мужского Митры с Солнцем развил небезызвестный Дупиус (Dupius), который в своей «Origine de tous les Cultes»7 вообще все возводит к культу Солнца и идет настолько далеко, чтобы утверждать, что, — поскольку в то же самое время, когда в Персии праздновался День Митры, во время зимнего солнцестояния, в Риме справлялся Natalis solis invicti8, и поскольку христианская Церковь сочла за благо поместить празднование дня рождения Искупителя на это же самое время, — то сам Христос и есть этот sol invictus, есть одно

сМитрой, и христианство есть всего лишь ветвь, всего лишь отдельная секта таинства Митры. Весеннее солнце, конечно же, было лишь знаком нового появления Митры, а именно — Митры, взятого со стороны экспансии; Солнце было как бы постоянным спутником Митры, ибо благодаря ему после зимнего оцепенения и сумрака земля вновь сбрасывала оковы; отсюда многочисленные надписи: Deo invicto mithrae et socio (иногда также comiti) soli sacrum9*. Митра был непобедимым Богом, ибо из любого помрачения — сокращения — он вновь победоносно являлся в новой экспансии.Солнце же всегда является лишь в его сопровождении или в качестве свиты. Не Он приходит вместе с Солнцем, но оно приходит вместе с ним, когда он вновь принимается за делораспространения мира. (Почему Солнце вновь восходит? Это нуждалось в разъяснении.) В некоторых надписях, правда, стоит также Deus Sol invictus Mithras10, так что само Солнце как будто зовется Митра, а Митра — sol. Однако, с одной стороны, это может быть истолковано как не более чем фигура речи,

сдругой же — из этого следует всего лишь, что в те времена, к которым относятся все эти надписи (поскольку ведь они происходят не из самой Персии), что в позднейшие времена Митра, конечно же, мог быть отчасти смешиваем с самим Солнцем, что в подобных обстоятельствах могло произойти также просто, как и в наши дни. Ибо то, что подобное смешение не носило характера всеобщего, явствует из многочисленных других надписей, где Солнце отчетливо отделяется от Митры как только его cornes. Важно было, кроме того, еще выяснить, какие из тех и других надписей

Эту надпись: D.I.М. ET.SOCIO.SOLI. SAC, — можно найти в Muratoris Anecdotis,т. I, p. 128.

являются более древними. Во множестве надписей в честь Митры оно даже и вовсе не упоминается.

В том, что в книгах Зенды Митра не является Солнцем, согласны между собой все наиболее значительные авторитеты. Анкветиль (первый издатель книг Зенды), Клейкер (автор немецкого переложения Зендавесты) и даже Ейххорн (Eichhorn) признают это; вместо их всех, однако, мне достаточно назвать одного лишь Сильвестра де Саси: человека, который — как благодаря своему характеру, так в равной мере и благодаря своим познаниям — заслуживает права считаться оракулом во всем, что касается Востока.

Я возвращаюсь теперь к идее Митры как посредника, для которой имею еще одно немаловажное подтверждение.

Для Геродота, безусловно, персидский Митра должен был быть недоступен уже хотя бы по своему значению; ибо мифологический грек — а Геродот в особенности выказывает себя как человек, еще всецело погруженный в мифологические представления, — мифологический грек не мог обладать чутьем и пониманием в немифологической религии, которую совершенно невозможно было сравнить ни с чем из того, что было ему известно. Если, таким образом, уже поэтому он был далек от понимания идеи персидского Митры, если, кроме того, та тайна, в которой сохранялась подлинная идея Митры — с одной стороны, и продолжающееся, всеобщее почитание древних, староотеческих богов неба, небесных светил и стихий — с другой стороны, не позволили ему узнать о Митре (а вы очень легко можете понять, как этот сам собою материализовавшийся Бог, этот природный Бог — ибо то и другое суть одно

ито же понятие, — как этот всеобщий природный Бог Митра мог не исключать древнейшего почитания звезд и стихий), если, таким образом, теперь вообще становится вполне понятным тот факт, что Геродоту ничего не известно о мужском Митре, — то, напротив, столь же понятно будет и то, что позднейшие греки, которые уже внутренне в большой мере отвратились от своегополитеизма и обратились к восточным идеям, сделавшись более восприимчивыми в особенности к восточному пантеизму (который, однако, в известной мере мог представляться монотеизмом), — что эти позднейшие, жившие уже после македонских завоеваний, греки не просто вообще преимущественно знают персидского Митру, но также и верно понимают его идею;

ив этом отношении я считаю вызвавшее столь широкие обсуждения место Плутарха, где он говорит, что персы называют Митру посредником — высказыванием, основанным на действительном знании, которое в той же мере подтверждается тем, что я уже привел в пользу этого значения Митры, в какой само, в свою очередь, является подтверждением нашего воззрения*. И здесь, после того как столь уважаемый

См.:Плутарх. ОбИсиде и Осирисе, 46.Местозвучит так:Ούτος(Ζωρόαστρις)έκάλει τον μενΏρμάζην τον δ' Άρειμάνιον και προςαπεφαίνετο ö ö ö μέσον άμφοίντον Μίθρην εΐναΓ διό και Μίθρην Πέρσαιτον