Десятая лекция |
159 |
всего процесса, то нельзя не сказать, что забизм был более чистой религией, если под этим понимать религию, в меньшей мере зависимую от чувств, чем позднейшие религии с человекоподобными божествами и их чувственными изображениями. Геродот, таким образом, представляет нам персов как еще стоящих собственно по ту сторону процесса, порождающего мифологию. Действительно, забизм для себя есть еще явление немифологическое и неисторическое, ибо ни одно его отдельное звено для себя еще не образует никакого следствия, никакого продвижения; что, однако, не мешает нам рассматривать его как то первое звено и тот первый элемент будущего продвижения, т.е. будущей мифологии, который в общих чертах нами заранее уже познан.
После того как Геродот засвидетельствовал почитание неба у персов, он упоминает Уранию как переход к мифологическому в словах, которые я хотел бы привести незамедлительно. «Они приносят жертвы небесному круговороту как высшему Богу, Солнцу, Луне и т.д.». Вслед за этим он добавляет следующие слова: «По меньшей мере они поначалу приносили жертвы лишь им; в добавление к этому,однако, у ассирийцев и арабов они научились приносить жертвы также и Урании, которую первые называют Милиттой, вторые Астартой, сами же они — Митрой». Таким образом, эти слова Геродота в полной мере подтверждают то место, которое мы отвели для Урании. У Геродота почитание персами Урании непосредственно следует за почитанием неба, звезд и стихий. Урания есть, следовательно, вообще первое божество, идущее вслед за чистым забизмом; она представляет собой непосредственный переход к исторической мифологии, т.е. к собственно мифологии. Когда первый исключительный принцип = В стал преодолим для высшего, этим положено начало действительной сукцессии: вслед за исключительным Богом может теперь идти другой, по сравнению с ним,т.е. относительно, духовный. Тем самым полагается сукцессивный политеизм. Урания, таким образом, есть поворотный момент от неисторической к исторической эпохе вмифологии.
В неменьшей степени подтверждающим для нашего объяснения Урании является также и имя Митра. То,что это имя означает не что иное,как «мать»,т. е. матьκατ' εξοχήν8, первая, высшая матерь, тем менее может быть подвержено сомнению,что во всех языках семьи, к которой принадлежит персидский, это существительное с незначительными вариациями присутствует как неизменное, и в персидском mader действительно означает «мать»**.
Έπιμεμαθήκησαν (впоследствии переняли) (греч.) — т.е. не просто praeterea addidicerunt (кроме того навыкли) (другое знач. praetera — «затем») (лат.),что получило распространение из латинского перевода и что снимает всякую историческую последовательность, которая как раз и представляет для нас важность, ибо благодаря ей проясняется все место и становится очевиден истинный смысл поклонения Урании. Сэтим следует сравнить: οί επιγενόμενοι τούτω σοφισταί (став умудренными в этом) (греч.) — (II, 49).
Еще Селден, de Diis Syris (О божествах Сирии) (лат.) — II,р.255, ссылался на это, и то же самое выведение повторил Авраам Хинкельманн в Detectisfundament. Boehm.
160 Вторая книга. Мифология
Поскольку я здесь говорю об имени Митра, я тут же хочу заметить о другом имени, Милитта, что оно ни в коем случае не происходит от m^iû (Molaedat9), что означает «потомство». Это выведение ложно даже по своей форме, но скорее оно происходит от глагола o^q (Malath10),что в пассивной форме означает «быть спасенным», «избежать опасности». Милитта есть поэтому effugium, salus11, выход, лазейка, как мы однажды уже выразились ранее.
То, что позднее выступит как материя, есть тот самый принцип, который мы первоначально должны мыслить себе в сумятице противоречия, которое разрешается лишь тем, что В отказывается от своего внутреннего положения в качестве субъекта, где оно оказывает исключительное воздействие на высшую потенцию, в обмен на что ему позволено теперь пребывать позитивным в качестве объекта^ несубъекта. Материя в ее последнем состоянии есть, таким образом, спасение (Entkommen) от распри и как таковая получает имя Милитта.
Милитта есть всего лишь иная форма имени, которое финикийскиемореплаватели (финикийскийязык также является семитским и, более того, представляет собой ближайший к еврейскому диалект) дали острову Мелита, ныне Мальта, так как он служил пристанищем для переживших кораблекрушение; также и апостол Павел выходит на его берег, потерпев бедствие. Это та же самая мысль, которая в 89-м псалме выражена так: «Господи! Ты нам прибежище из рода в род», — т.е., когда Бог сделал материальным свой поглощающий принцип, он стал нашим прибежищем, поскольку в этом принципе не могло бы остаться ничего конкретного и тварного, — ты даешь нам пространство, место, где мы можем пребывать, так как принцип В приходит к пребыванию и длительности, материализуясь.
Такая предварительная мысль о том, что материя есть избегнувшее [опасности], спасенное, распространяется в греческом языке, как мы уже имели случай видеть в предшествующей взаимосвязи, даже на выражения, характеризующие телесность.
Что касается Астарты, то она часто встречается в тексте Ветхого Завета под именем Astharoth. Ксожалению, для самого этого имени трудно подыскать достоверную этимологию. Ибо малодостоверной была бы ссылка на сирийский,где существительное Esthra означает «звезда», поскольку в сирийский язык вошло очень много слов из греческого, и это существительное в сирийском, скорее всего, есть лишь заимствованное из греческого άστρον12.
Урания в мифологии есть, таким образом, первое низвержение прежде находившегося в состоянии подъема принципа, или, позволю себе такое выражение, первая катабола. Она в мифологии есть тот самый момент, который мы в природе должны мыслить как собственно начало природы, как переход к ней, когда из первоначально духовного все постепенно начинает сгущаться в материю, которая лишь тогда становится доступной для высшей, демиургической потенции; это тот момент, когда закладывается основание мира, т.е. когда то, что сперва есть само сущее, восхищенное,
Десятая лекция |
161 |
становится относительно не-сущим, кладется в основу: в основу собственно мира, если под миром понимать совокупность многообразных, друг от друга отличных, разнящихся между собой вещей, или, одним словом, — мир разделенного бытия. Ибо ему предшествует лишь нераздельное бытие.
При этом, выводя заключение, которое опирается у нас на персидскую Митру
уГеродота, следует, однако, заметить, что именно эта упоминаемая Геродотом Митра (Mitra) дает повод для сомнений из-за странности того факта, что, как полагают, один лишь Геродот ведет речь о персидской Митре, о которой ничего не известно иным писателям, в то время как он сам, напротив, ничего не знает о другом, мужском Божестве — Митре (Mithras), о котором идет речь не только у греческих и римских писателей всякий раз, когда они заговаривают о Персии, но чье существование и большое значение подтверждено священными писаниямиперсов (известными под именем Зендавесты, книг Зенды), а также многочисленными памятниками. Для разрешения этой загадки потребуется теперь отдельное исследование, которое будет касаться не только Митры (Mithras) и его значения, но и, как следствие, всего приписываемого Сердушту или Зороастру учения. Что касается женской Митры,то мы не можем предположить ошибку у Геродота. Безусловно, он видел посвященные ей храмы; однако, очевидно,что он сам удивлен, встречая у персов это женское божество, которое выглядит настолько им чуждым, что он делает предположение о его заимствовании персами
уассирийцев или арабов. Она кажется ему чем-то, лишь позднее пришедшим в религию персов: «έπιμεμαθήκησαν13»; что, как уже было отмечено, означает не «кроме того» (praetera), но «в добавление к этому» — к тем богам, которым единственно они приносили жертвы изначально: следовательно, уже после этого они научились жертвовать также и Митре (Mitra).Говорить здесь об ошибке тем более нельзя,что сам Геродот высказывает удивление. Он должен был видеть святилища Митры (Mitra).То,что он имел возможность их наблюдать, может явствовать хотя бы из рассказа Плутарха в «Жизни Фемистокла»*, из которого одновременно выясняется,что Геродот никоим образом не единственный, кто сталкивался с персидской Митрой.А именно, сам Геродот во время своего вынужденного досуга в Сарде (Sardes), куда ему пришлось спасаться бегством из Афин, однажды имел возможность созерцать внутреннее убранство храмов и хранящиеся там дары; и среди прочего, не без известного душевного волнения, он обнаружил в Храме Матери, έν Μητρός ίερ14, медную фигуру девушки, несущей воду, двух локтей в вышину, которую он сам некогда, исполняя в Афинах должность смотрителя водопровода, велел изготовить на средства от штрафов, внесенных теми, кто тайком брал воду из трубопровода и делал незаконные отводы: фигура стала частью добычи
Гл.31.
162 |
Вторая книга. Мифология |
Ксеркса в одном из его греческих походов . Божество, которое здесь называется праматерью (die Mutter schlechthin) и изображение которого помещалось в сардском святилище, вполне могло быть тем самым, которое Геродот называет Митрой; ибо среди прочих хоть сколько-нибудь известных персидских божеств нет ни одного женского, которое можно было бы с такой уверенностью обозначить именем матери. Достоен сожаления тот факт, что в прежде проводившихся исследованиях данное место было обойдено вниманием. С предположением о том, что эта персидская Μήτηρ15 была именно Митрой, согласуется также и то обстоятельство, что изображение девушки, несущей воду (υδροφόρος Κόρη16), было поставлено в ее святилище. Ибо именно это первое женское божество всегда мыслилось как родственное влажной стихии. Вода казалась наиболее чистым выражением первой материализации прежде исключительного, всепоглощающего принципа.Вода есть всего лишь приглушенный,материализованный огонь,что по сути неопровержимо доказала новейшаяхимия. Поэтому первое женское божество, этот первый пассивный принцип мифологии в других азиатских мифологиях уже определенно выступает как божество воды, а именно — в сирийской Деркето, имеющей образ получеловека, полурыбы; и даже в самой греческой мифологии Афродита возникает из моря и плывет, несомая морскими волнами, к берегам Кипра. Если, таким образом, Фемистокл видел в Сарде святилище Митры, то и Геродот, который был в Персии немногим позже него, вполне мог видеть подобное.
После изложения упомянутых фактов, к которым в дальнейшем должны присовокупиться другие, будет теперь уже трудно утверждать, что это женское божество, которое мы находим у всех иных непосредственно вышедших из забизма народов, в персидском сознании совершенно отсутствовало. Если Митра и выглядит чуждой позднейшей персидской системе, учению о двух принципах, учению Сердушта, которое следует назвать, скорее, антимифологическим, нежели мифологическим, или, точнее, если она была вытеснена этим самым учением, то отсюда следует лишь, что это учение имеет более позднее возникновение;и более того, возможно, что именно такое разделение сознания на мужское и женское божества, последнее из которых мыслилось как мать первого, стало непосредственным поводом к возникновению так называемого дуализма, который связал между собой в абсолютном единстве оба принципа: враждебный творению, исключающий его — и благоприятствующий ему, и таким образом остановил мифологическое движение, безостановочно идти в русле которого выпало на долю других народов.
Замечу, что здесь речь идет о храмовых изображениях: о древних же богах известно, что они не знали ни храмов, ни изображений.
В завершение моего последнего доклада я указал на антимифологический элемент, присутствующий внутри мифологии. Совершая переход к рассмотрению неостановимого мифологического процесса, мы должны отметить, что уже в самом начале имела место оппозиция против него, и противоположная мифологии система сохранялась в тишине с самого начала и вплоть до эпохи индусской мифологии, каковая система, правда, также не смогла избежать гибельной участи наравне с самой мифологией. Хотя действительное выступление этого антимифологического направления приходится лишь на более позднюю эпоху, мы, тем не менее, уже сейчас имеем повод к тому, чтобы заняться его рассмотрением: отчасти потому, что оно имеет своим началом именно указанную точку развития (а значит, может быть наипростейшим образом выведено), отчасти же еще и потому, что в результате мы надеемся получить возможность дать удовлетворительное разрешение прежде уже затронутому нами вопросу о Митре (Mithras) и его неупоминании Геродотом. Ибо всегда будет оставаться странным, с одной стороны — то, что Геродот ничего не знает о Митре-мужчине, и, с другой стороны, напротив — то, что в позднейших памятниках след Митры-женщины почти полностью исчезает. В любом случае, поскольку существование мужского Митры подтверждено столь многими памятниками, необходимо объяснить, в каком отношении он находится к Митре-женщине. Чтобы добиться здесь ясности, давайте еще раз отчетливо представим себе, что известно Геродоту о персидском богоучении. Итак, ему известны лишь те древние боги, которым поклонялись без храмов, алтарей и изображений и которые также и в позднейшей персидской истории, в противоположность более молодым богам, все еще упоминаются как староотеческие боги, как θεοί πατρώοι1; к их числу относятся: тот верховный бог неба, которого подчас также и греки называют персидским Зевсом, Солнце и Луна, а также стихии. Кто не помнит жертвенной молитвы Кира (Kyros) в «Киропедии» (Kyropädie): «Примите этот дар, Зевс-отец и Солнце, и все боги»*; не
Место гласит: Ευθύς ουν λαβών ιέρεια εθυε Διΐ τε πατρφω και Ήλίω και τοις άλλοις θεοίς έπι των άκρων, ως Πέρσαι θύουσιν, ώδε έπευχόμενος: Ζεϋ πατρώε και "Ηλιε και πάντες θεοίη (Тогда же, взяв
| 00539 |
| 02.03 |
| 0501 Конунников ЛР1-1 |
| 10Лекция 10 |
| 1136 |
| 1304 |
| 131 |
| 1362 |
| 15.02.16 1 пара |
| 1741 |