124 |
Вторая книга. Мифология |
выразиться, сам первоначальный факт (начало истории), Factum — происшедшее — κατ' εξοχήν2. Оно есть по отношению к человеческому сознанию первое из того, что вообще происходит, первоначальное событие, непреложное деяние, которое, однажды свершившись, не может быть взято назад, не может стать как несодеянное. Это событие принадлежит — как и все ему самому предшествующее — еще всецело надысторическому, и оно есть то, что само сознание впоследствии окажется неспособным осознать. Оно есть то надысторическое начало мифологии,к которому мы были приведены еще ранее. Оно есть сам древнейший случай, оно представлено в той Fortuna primigenia*, которая в Пренесте почиталась как наиболее древнее, идущее от самого возникновения римского государства изображение, в которой быть и не быть могущее (это и есть Фортуна) чествовалось как первый принцип,первая сила всякого бытия. Это событие есть незапамятный рок (unvordenkliche Verhängniss); незапамятное, поскольку оно есть событие, прежде которого сознание не способно помыслить ничего более, вспомнить ничего более. Ионо есть рок, не только потому что оно должно мыслиться как происшедшее в состоянии среднем между осознанностью и бессознательностью, но преимущественно потому, что воля впоследствии видит себя застигнутой врасплох его последствиями, никоим образом ею не предвиденными и не входившими в ее намерение. Ибо она полагала, что в действительности сможет оставаться тем же, чем была в возможности, однако именно в этом она находит себя обманутой; для нее самой, таким образом, неожиданным является последствие ее деяния, оно представляется ей как не желаемое, неожиданное и непредвиденное.
Лишь последствие деяния остается в сознании. До самого события воспоминание никак не доходит. Ибо теперь — после деяния — возникшее сознание есть первое действительное сознание (прежде него существует лишь сознание в своей чистой субстанциальности): это первое действительное сознание, однако, не может
всвою очередь осознавать тот акт, благодаря которому оно само возникло,поскольку в результате этого акта оно стало совершенно другим и было отсечено от своего прежнего состояния. Для воспоминания необходима идентичность (единообразие) теперь сущего (себя вспоминающего) и того, что есть предметвоспоминания.Там, где эта идентичность снята, не может происходить воспоминания,о чем свидетельствуют нам так называемые сомнамбулы, которые в высшем состоянии так называемого clairvoyance имеют ясное, просветленное сознание, однако в следующем за ним бодрствующем состоянии ничего не помнят о том, что они делали или говорили
всостоянии ясновидения,ибо в действительности в двух этих состояниях действуют две разные личности.
Фортуна первородная (прирожденная) (эпитет Фортуны, сопровождающей своих избранников с самого рождения).
Восьмаялекция |
125 |
Таким образом, то событие, в результате которого сознание с этого момента находится во власти неотвратимой судьбы, — само это событие с необходимостью погружено для отчужденного теперь от самого себя, ставшего действительным, сознания, в для негосамого неисследимую глубину.
Темные следы указанного события обнаруживаются поэтому лишь в позднейшей мифологии. Ибо то, что имеет место в самом начале процесса, приходит к ясности лишь в самом его конце. Мифология же возникает как результат процесса, имеющего своим завершением греческую мифологию. Именно поэтому те образы, которые соответствуют первым моментам мифологического процесса, мы находим преимущественно лишь уже в греческой мифологии. Это верно в отношении Немезиды, или первой опосредующей причины процесса. И точно так же следы действительного процесса, в результате которого сознание было подчинено мифологической необходимости, — также и они могут быть обнаружены лишь в греческой мифологии, в особенности в мифах, относящихся к учению о Персефоне, которые я только потому упоминаю в самом конце, что в одном лишь образе Персефоны самом по себе мы можем обнаружить в своей совокупности все те моменты, которые прежде могли встретиться нам лишь порознь. Однако, прежде чем приступить к подробному объяснению понятия Персефоны,мне необходимо сделать несколько предварительных замечаний.
Изначальная сущность человека есть над самим собой властное = А, однако не просто А, но А, которое имеет в себе В, пусть даже и всего лишь в качестве материи, но таким образом, следовательно, — в качестве потенции, и именно поэтому — в качестве возможности инобытия, не =Α-бытию. В этом А, которое имеет в себе В в качестве потенции, А есть произведенное, сотворенное, А есть собственно человек (В старше человека, оно представляет собой соблазняющий принцип,и поэтому оно могущественнее человека)*. Этому А, т. е. человеку, данная потенция как бы вверена на сохранение, она вверена ему во власть, или само А есть именно та самая воля, которой подчиняется В.Причем одновременно следует заметить, что такая возможность для себя есть ничто и не способна ни на что, если к ней не присовокупится воля; и здесь мы имели непроизвольный повод сказать, что такая сама по себе ни на что не способная возможность есть чистая женственность; воля же того, благодаря кому лишь она может быть чем-то, — есть мужественность. Это выражение было не искусственным, но естественным и самим собою напрашивающимся, и потому также оно является столь органичным для мифологического сознания. Оно не было взято от двойственности полов в природе и лишь перенесено на эти умопостигаемые принципы, но наоборот, именно от первого принципа всякого бытия ведет свое
Коль скоро оно есть В, оно уже не есть человек. Человек есть лишь постольку, поскольку оно есть А. Ибо А есть сотворенное.
126 Вторая книга. Мифология
начало двойственность полов в природе. Ибо даже и позднейшее, уже философское сознание пифагорейцев не могло избежать того, чтобы считать числа детьми, которых Monas (единица, как мужское начало) порождает вместе с Dyas (+ или - быть могущим, как женским началом). Если, однако, эта положенная в сознании возможность инобытия мыслилась как женственность, то она также неминуемо была представляема как личность. Для этого не было необходимости ни в какой искусственной персонификации. Ибо ведь даже и мы сами, говоря об этой изначальной возможности, которая представилась Творцу, не можем не представлять ее себе как женскую сущность, а значит — как личность, тем более что ведь мы помыслили ее как изначальную возможность, т. е. как возможность, не имеющую себе равных, благодаря чему она уже обретает нечто индивидуальное, личное. Конечно, мы навряд ли будем испытывать искушение представить себе как личности только абстрактные понятия обычной философии. Однако та философия, на почве которой мы теперь находимся, имеет дело не просто с понятиями, но с истинными реальностями, действительными сущностями. Эта изначальная возможность не есть категория, она есть действительная, хоть и постигаемая одним лишь рассудком, интеллигибельная сущность, и она не есть нечто общее (не есть возможность вообще), но определенная возможность, единственная в своем роде, которая существует. Точно так же теперь, если мы говорим: положенная в первоначальном сознании,лежащая в его основе потенция инобытия, эта потенция есть Персефона, — то мы тем самым не имеем в виду, что она обозначаетсякак Персефона; для мифологического сознания она есть Персефона, и наоборот, Персефона не просто означает эту потенцию изначального сознания, она является ею. Теперь мне нужно напомнить вам еще нечто, также выяснившееся ранее. Над самим собой властное бытие в возможности, именно поскольку оно есть над самим собойвластное — поскольку оно есть сознание — имеет себя внутри себя в качестве возможности; эта положенная в сознании возможность, т.е. это положенное в сознании бытие в возможности и в сознании сущее — не представляют собой две разных вещи, существуют не вне друг друга, но внутри друг друга и, поистине, являют собой одно и то же. Покуда, таким образом, в сознании сущее (которое тождественно мужскому или воле) и бытие в возможности (возможность инобытия, тождественная женственности) еще пребывают друг в друге — а они еще пребывают друг в друге, ибо простое не А быть могущее само таким образом есть еще =А и ничем не отличается от А сущего, — покуда, таким образом,они пребывают друг в друге, мужское и женское в сознании также пребывают друг в друге, т.е. само сознание как бы имеет андрогинную (двуполую) природу. Если предположить это — предположить, что Персефона есть не что иное, как возможность инобытия, которая, однако, еще не явила себя воле и даже не осознает себя как противоположное, а значит, знает себя как женственное — покуда эта потенция пребывает в незнании о себе самой, она пребывает, как мы привыкли говорить,
Восьмаялекция |
127 |
в состоянии невинности,где мужское и женское еще не отделены друг от друга (не существует различения одного и другого). Невинность, которая ничего не знает о двойственности полов, есть девственность — девственность не есть в особенности женственность (ибо она может предицироваться также и о мужском роде), но родовая неопределенность. Персефона есть поэтому девственница, κόρη3, и именноκατ' εξοχήν4, поскольку она называется ή Κόρη5, дева. Персефона в сознании есть бытие в возможности, а значит — женственное, которое, однако, еще не противоположно мужскому, еще не положено какженственное, и поэтому девственное. Покуда теперь бытие в возможности пребывает в этой чистой сущностности (непротивоположности), оно не подчинено никакой необходимости и возвышается надо всяким искушением*. Поэтому именно Персефона уже в древних (еще греческих) мифологических философемах представляется как обитающая в неприступной крепости, не подверженной никаким опасностям, как безупречная, которой не грозит низвержение. Выражение «Персефона живет словно в надежном прибежище» напоминает слова пифагорейцев, которые говорили: ύπό του θεοϋ ώσπερ έν φρουρά περιειλήφθαι το παν6
(Бог хранит мироздание; вспомните о том, что стало ясным для нас ранее, как в особенности человек заключен между тремя божественными потенциями).Однако еще ближе нам то, что в полном соответствии с этим самое древнее повествование (Моисеево) помещает первозданного человека в место радости и блаженства, и именно радости и блаженства κατ εξοχήν7. Ибо здесь все является первоначальным-, как возможность, о которой мы говорим, есть изначальная возможность, возможность всех иных возможностей, как та случайность,в результате которой человек отходит от своей сущности, отпадает от нее, не есть всего лишь случайная, но изначальная случайность, истинная Fortuna pnraigenia, случайность, от которой берут начало все остальные случайности, — так равно и это место радости есть место радости κατ' εξοχήν. То, что в мифе о Персефоне, а также у пифагорейцев, носит название божественного града (göttliche Burg) или прибежища (Verwahrsam), в повествовании Ветхого Завета, которое я также и здесь вновь рассматриваю всего лишь как документ глубочайшей древности, по существу обозначено точно также. Ибо также и для него эта обитель радости есть огражденное место, также и оно помещает первоначального человека не в обширное и безграничное (άπειρον8) — туда он, напротив, будет изгнан лишь позднее, — но эта обитель радости для него представляет собой сад. Сад же равным образом есть не что иное, как закрытое, охраняемое пространство. Глагол, от которого в еврейском происходит слово «сад», означает: surcumclusit, circum-munivit, septo conclusit9, арабское: texit, protexit, tutatus est10. Сюда также относится и понятие божественной защиты. Великое повсюду равно себе; чувства, которые пробуждает
Ср.: Крейцер, т. IV, с. 546.
128 |
Вторая книга. Мифология |
внас Софокл, мысли, которыми манит нас к себе Пиндар, и равно то, что есть истинного в мифологии (а именно его поисками заняты мы, не удовлетворяясь тем мнением, что она есть пустой вымысел), и те взгляды, которые высказывали эти древние о человеческой жизни и судьбе, — все они уже были заложены в мифологий
впреформйрованном11 виде, а воззрения этих великих древних могут быть найдены также в книге Иова и в псалмах. Персефона до своего падения живет как бы в божественной обители — и блажен, говорится в псалме, человек, который покоится под сенью Всевышнего и обитает под покровом Всемогущего. Тот живет под покровом Всемогущего, кто хранит свою возможность, кто не расточает ее. Ибо как тот называется благородным мужем, кто не делает всего, что он может (напр.,он мог бы отомстить, но он не мстит), так и тот заслуживает называться верующим, кто подчиняет свою возможность Богу, заключает ее в Бога и сохраняет ее в нем. Те принципы, которыми мы здесь занимаемся, являются также и самыми внутренними принципами философии; однако именно в том познается глубина истинности философских принципов, что они одновременно обладают наиглубочайшим нравственным значением. Поэтому прошу вас не рассматривать эти нравственные наблюдения как отклонение от темы. Признайте в этом глубокую серьезность и важность тех принципов, значение которых я хочу для вас пояснить. Также и в немецком языке слово Garten12 означает первоначально всякое огороженное, охраняемое место; оно родственно французскому garder, «охранять», и имеет общее значение спокойного, охраняемого, огороженного места, а в древнейшие времена Gard означало также
и«крепость», что явствует из большого количества оканчивающихся на «gard» названий старых замков и укрепленных городов.
Если я сравнил некоторые черты учения о Персефоне с тем, что повествование книги Бытия говорит о первом человеке, то такое сходство было бы совершенно неверно пытаться использовать в целях доказательства того, что все мифологические представления суть лишь искажения библейских, богооткровенных истин. Это было бы возможно лишь в том случае, если бы сами указанные представления мы могли рассматривать как всего лишь случайные. Однако я показал, или, скорее, сама природа этих представлений показала, что они являются порождениями необходимости и происходят из глубочайшей, наиболее внутренней природы сознания.Они почерпнуты из того же источника, из которого почерпнуто Откровение, а именно — из источника самой сути, и если я обратил ваше внимание на данные сходства, то главным образом для того, чтобы показать вам эти мысли как необходимые; равно как вообще намерение всего этого исследования состоит в том, чтобы привести вас к этим исконно древним, изначальным мыслям, которые, подобно древним горным хребтам, на фоне коих прошло столь великое множество человеческих поколений, будут стоять и тогда, когда иные мысли, родившиеся лишь вчера, будут развеяны бесследно. Это то, что вообще касается объяснения девственности Персефоны, т.е.
| 00539 |
| 02.03 |
| 0501 Конунников ЛР1-1 |
| 10Лекция 10 |
| 1136 |
| 1304 |
| 131 |
| 1362 |
| 15.02.16 1 пара |
| 1741 |