Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

божественное, но внебожественное внушение. Ибо теогоническое основание, всякий раз выходя из состояния покоя и приходя в человеке в движение, в этот момент еще не может быть названо божественным; божественным, равно как и человеческим, оно может быть названо лишь в тот момент, когда всецело возвратилось назад, в тот момент, когда оно вновь пришло к состоянию своего первоначального таинства*.

Могут, пожалуй, найтись и такие, которые скажут, что предпосылку указанного процесса в сознании человека невозможно совместить с божественным провидением, подобно тому как многое в природе, вызывающее негодование и даже омерзение

вчеловеческой душе, нуждается некоторым образом в прощении и божественном оправдании. Однако следует заметить, что если порождающее мифологию движение

всвоем ходе и является непроизвольным, а в своем возникновении представляется даже до некоторой степени и неизбежным (подобно тому, как оставление человеком Бога [Heraustreten des Menschen aus Gott] вообще некоторым образом — а именно, взятое лишь естественно — представляется как неизбежное), то, несмотря на это, первое начало и повод к этому движению есть собственное деяние сознания, пусть и непостижимое для него самого впоследствии; и таким образом мы пришли теперь к действительному началу теогонического, т. е. порождающего мифологию процесса и, тем самым, стоим в начале действительной философиимифологии.

Сознание также и первоначально есть лишь божественно положенное, лишь в этом смысле божественное; поскольку же оно есть всего лишь положенное, в нем сохраняется возможность вновь стать небожественным.

ВТОРАЯ КНИГА

МИФОЛОГИЯ

СЕДЬМАЯ ЛЕКЦИЯ

До сих пор мифология повсеместно воспринималась как предмет только исто- рико-эмпирического рассмотрения, в котором философия могла принимать лишь ту меру участия, какую можно признать за ней в любом, в остальной части пусть даже и чисто эмпирическом, исследовании. Поэтому было вполне естественным, что уже сам заголовок «Философия мифологии» вызывал недоумение. Также и в науке о древностях и в природоисследовании нет недостатка в так называемых чистых (т.е. исключающих всякую философию) эмпириках, и обычно мы представляем себе чистого эмпирика (да и сам он чаще всего преподносит себя) как человека, принимающего к рассмотрению лишь чистые факты. Что подразумевается под этим в науках о природе — можно видеть, наблюдая бесчисленное множество гипотез во всевозможных эмпирических исследованиях, отчетливее же всего — в так называемых физических теориях, которые большей частью основываются как раз на предпосылках, эмпирическисовершенно недоказуемых, таких как, например, так называемые молекулы, с помощью которых сейчас вновь, и даже отчасти в самой Германии, пытаются объяснять духовные явления света и стехиометрические факты

вхимии. Почему же, несмотря на все это, теории подобного рода находят признание или, по меньшей мере, терпимое отношение, тогда как сразу же поднимается вой всякий раз при появлении теории, требующей от исследователей проникновения? Причина признания,которое обретают названные теории, может заключаться лишь

втом, что они дают возможность представить себе ход явлений безо всякого применения высших духовных способностей, при необходимости — даже без применения высших духовных чувств, например, при помощи одного лишь осязания;ибо,напр., то хаотическое движение молекул, которым французские физики объясняют оптические и иные явления, можно в случае надобности проиллюстрировать на своих пяти пальцах. Большая часть наших оптических теорий относится к тому роду, которые при необходимости можно было бы объяснить даже слепым, и в этом смысле

для слепого, без сомнения, есть теперь возможность говорить о цвете. Если теперь, возвращаясь к нашему предмету, понаблюдать ту серьезность, с которой, напр.,Германн в своем объяснении мифологии говорит о вещах, коих он попросту не может знать — о мудрецах Востока, размышлявших о природе и изобретавших теории, и о том, как искусно им удалось устроить, чтобы народ мог понимать их поэтически завуалированные идеи, однако не вполне и не всецело и т.д., — тот, кто понаблюдает эту серьезность и даже елейность, с какой столь достопочтенный исследователь древностей преподносит столь совершенно недоказуемые вещи, в то время как все, что хотя бы издалека нацеливается на обладание какой бы то ни было духовной идеей, он тут же называет восторженным сумасбродством, тот должен будет признать, что сумасбродством, напротив, следует назвать саму эту измышляющую недоказуемые факты теорию, пусть и совершенно трезвую и свободную от всяческой идеи, однако, тем самым, ничуть не менее мистически-сумасбродную. И однако же, никто не назовет так его теорию, поскольку она пытается объяснить появлениемифологии из тех же самых обстоятельств и событий, которые в любое время могут случиться у нас и которые всегда могут быть наблюдаемы в кругу нашего повседневного опыта; поэтому такую теорию называют благоразумной, осмотрительной, т. е. пребывающей в кругу повседневности, теорией; и напротив, вполне могло бы случиться так, что теория, попытавшаяся также из общих причин объяснить явление, по своей глубине, длительности и всеобщности сопоставимое лишь с самой природой, была бы названа сумасбродством, — и даже притом, что она действительно объясняла бы факты, которые все прежние теории оставляли без объяснения.

Не минуло еще и пятидесяти лет с того момента, когда все ветхозаветные филологи вдоволь посмеялись бы над толкователем, которому вздумалось бы увидеть в дожде из камней, упоминающемся в книге Иисуса Навина, действительный каменный дождь, а не просто заурядный град; ибо это есть наиболее простой способ душевной разгрузки, который всякий может позволить себе перед лицом неудобных ему и некстати пришедшихся идей. То же самое могло случиться и с каждым, кто осмелился бы признать, что знаменитый, упавший при Эгоспотамах метеорит или часто повторяющиеся рассказы Ливия о lapidibus pluisse1 отнюдь не представляют собой пустые россказни или плод суеверия. Сегодня такого, конечно же, уже не произойдет, по меньшей мере — в том, что касается повествования о каменном дожде, и таким образом можно надеяться, что в будущем не покажется странным также и наше признание истинности за мифологическими представлениями, разумеется, с теми ближайшими определениями, которые мы ранее связали с данным утверждением.

Первым и наиболее важным требованием при любом истолковании является нахождение справедливого подхода к объясняемому явлению: не подавлять, не унижать, не умалять и не искажать его в целях более легкого объяснения. Здесь не

спрашивается, какой взгляд необходим на тот или иной предмет — с тем чтобы он мог быть с удобством объяснен в русле той или иной философии, но напротив, спрашивается — какая философия необходима, какая философия сможет оказаться на одной высоте с данным предметом. Речь идет не о том, каким образом феномен должен быть повернут, вывернут наизнанку или на одну сторону, или низведен в ранге — с тем чтобы в случае надобности быть объясненным из тех принципов, которые мы однажды взяли себе за правило не преступать, но: в каком направлении нам необходимо расширять наше мышление, чтобы стать в истинное отношение к феномену. Тот же, кто по какой-либо причине испытывает боязнь перед таким расширением, должен был бы — вместо того чтобы низводить явление до уровня своих понятий

иуплощать его, — по меньшей мере, иметь достаточно искренности, для того чтобы поместить его в ряд тех вещей, которые он не понимает и которых для каждого все еще может найтись изрядное количество; и если даже он неспособен подняться до уровня, соотносимого с рассматриваемыми явлениями, то ему все же следует как минимум воздержаться от высказываний совершенно несообразных.

Вболее ранних попытках объяснить мифологию нетрудно было распознать влияние известных, принятых прежде всякого исследования и совершенно независимо от фактов (а priori, как говорится) и при этом считающихся философскими, принципов; отсюда здесь и эта мутная смесь эмпирии и чего-то выдаваемого за философию, которую в других науках мы можем встретить под именем теорий, где философия

иэмпирия располагаются бок о бок, при этом, однако, нисколько друг другом не проникаясь. Тот же, кто не в силах расширить свою философию настолько, чтобы она стала вровень с предметом — была бы на одной высоте с ним — так, чтобы иметь возможность образовать теорию, которая была бы одновременно всецело научной

ивсецело историчной, вполне эмпирической и вполне философской, — тот сделает лучше, если вообще воздержится от построения какой бы то ни было теории.

Теория, которая объясняет мифологические представления лишь приблизительно и лишь в их отдельности, не демонстрируя при этом их столь же глубинной, сколь и широкоохватной, взаимосвязи, не передавая их в их определенности, — уже этим одним выказывает себя как равным образом не подлинно историческая и не подлинно научная. Подлинно историческое есть всецело одно с научным. Противопоставление исторической и философской школы в отношении таких предметов, как данный, — совершенно неуместно. Ибо истинно историческое состоит не в том, что мы внешне дополняем наши утверждения отдельными фактами (нет неспособных к этому, и особенно в науке о древности; совсем ведь еще не так давно один почтенный ученый муж обнародовал факты, доказывающие, по его мнению, что райские кущи находились в королевстве Прусском). Истинно историческое заключается в обнаружении лежащей в самом предмете, т. е., внутренней, объективной основы развития; и коль скоро этот принцип развития найден в самом предмете, все

преждевременные, несвойственные определения с необходимостью должны обнаружить свою ложность; с этого момента нужно всего лишь следовать за предметом в его саморазвитии.

Лишь о такой — одновременно философской и эмпирической, научной и исторической, в самом предмете и вместе с ним развивающейся — теории только и будет идти речь в дальнейшем. На ту точку зрения, с которой мы теперь намерены рассматривать мифологию, не мы поставили мифологию, но мифология поставила нас. Таким образом, начиная с этого момента содержание нашего доклада будет представлять собой не нами объясняемую, но саму себя объясняющую мифологию. При этом самообъяснении мифологии у нас также не будет необходимости избегать выражений самой мифологии, мы по большей части предоставим ей говорить на своем собственном языке, после того как этот язык станет понятен нам благодаря достигнутой теперь точке зрения. Мифология, как мы знаем, говорит на языке образов. Это в известном смысле так, однако такие образные выражения являются не

вбольшей мере несобственными для мифологического сознания, чем является несобственной большая часть наших — также образных — выражений для научного сознания. Помещая теперь эти — свойственные мифологии — выражения в то место нашего исследования, где они необходимо должны будут быть понятны благодаря своей взаимосвязи, мы добиваемся того, что не мы объясняем мифологию, но она объясняет себя сама, и что нам нет уже необходимости доискиваться для мифологических представлений какого-то несобственного смысла (sensum improprium2), понимать их аллегорически, как, напр., рационалисты, — когда в христианстве речь идет о Сыне Божием, — хотят понимать это лишь в несобственном, аллегорическом смысле. Мы оставим мифологические представления в их собственном смысле, поскольку мы вполне уже способны понимать их в их собственности. Если бы,однако, нашелся некто, кому это самообъяснение мифологии показалось бы не слишком соответствующим его собственной, уже готовой и устоявшейся философии, — то мы предложили бы ему решать дело не с нами, но с самой мифологией, поскольку не

внашей власти подгонять ее под привычные, действующие на нынешний день в том или ином кругу, понятия,либо вообще каким бы то ни было образом ее изменять.

Уже само упрямое нежелание мифологии поддаваться на все до сих пор предпринятые попытки ее объяснения могло бы служить доказательством ее принадлежности к вещам, полное понимание которых зависело от высшего развития самого человеческого сознания; равным образом это свидетельствовало о том, что нельзя было надеяться рассеять тот мрак, окутывающий как ее смысл, так и ее происхождение — иначе, чем в результате всеобщего расширения человеческого мышления. Покуда философия вообще предполагала настоящее положение вещей и человеческого сознания — как всеобщий и единственно действительный масштаб, и рассматривала такое состояние как необходимое и в логическом смысле вечное, — до тех пор она не в силах была