Материал: Shelling_F_V_Filosofia_mifologii_Chast_vtoraya

позволит себе обмануться теми аналогиями, с помощью которых нас хотели уверить в том, что все мифологические боги суть не более чем персонифицированныеприродные силы, явления или вообще природные предметы.

Ввеликой путанице представлений и явлений, которую представляет собой не только отдельная мифология,но и различные мифологии, — в этой путанице насникогда не оставляли с самого начала выстроенные нами принципы.Я, пожалуй, могу даже добавить, что до сих пор не существует теории мифологии,с помощью которой последняя объяснялась бы с такой определенностью не только в своих общих проявлениях, но и во всех своих ответвлениях и характерных чертах. Если я должен теперь сказать несколько слов о том, как это сделалось возможным, то могу выразиться на этот счет так: простая тайна нашего подхода состоит в той предпосылке, что мифология заключает в себе собственную историю, что нет необходимости в предпосылках, лежащих вне ее самой (напр.,о космогонических философах и т.д.), но она сама совершенным образом себя объясняет, и что таким образом те же самые принципы, которые, будучи взяты материально, составляют ее содержание, являются равным образом и формальными причинами ее первого возникновения и образования.

Вконце концов, в отношении естествоиспытания является общепризнанным взглядом, что любой рассматриваемый в ней предмет должен получать объяснение из самого себя, т. е. что все основания его становления и возникновения могут быть обнаружены и открыты в нем самом. То же самое, однако, должно быть верно также

ив отношении духовных образований, которые благодаря своей внутренней необходимости и закономерному развитию могут быть приравнены к природным образованиям; а что это действительно так, я показал именно на примере самой мифологии, ибо всякому очевидно, что мною не было принято ни одного принципа и ни одного момента ее развития, который не мог бы быть тут же обнаружен в ней самой.

Если я теперь добавляю к этому, что те принципы, которые собственно содержат в себе ключ ко всей мифологии, в своем наиболее определенно выраженном и чистом виде присутствуют в греческой мифологии, то мне хорошо известно, что тем самым я высказываю нечто совершенно отличное от ныне признанных воззрений, ибо практически везде принято усматривать в греческой мифологии лишь некое подвергшееся порче и искажению, ранее существовавшее в более чистом виде учение и знание. Однако я показал, что для такого чистого учения в раннюю эпоху нет места и что как раз именно чистый, всецело свободный от своей противоположности эллинский политеизм служил необходимым переходом к действительно лучшему, более чистому и высокому познанию. Если поэтому из всех богоучений именно эллинское в величайшей чистоте содержит последние принципы всякоймифологии, то это именно потому, что она является наиболее поздней, а потому — в наибольшей мере пришедшей к самоосознанию, а следовательно, даже и те принципы, которые в прежние моменты еще слепо переплетены друг с другом и пребывают во взаимной

борьбе, демонстрирует в чистейшем различении и выраженности. Я, таким образом, никогда не рискнул бы перейти от только материала и только внешнего аспекта ко внутреннему, к порождающим принципам мифологии и к закону ее образования и развития, если бы не находил их представленными в столь чистом выражении именно в греческой мифологии, которая из всех вещественных доказательств нашей теории может служить самым решительным ее подтверждением.

Сколь бы много в материальном отношении нового для себя вы ни обнаружили в этих чтениях, эта новизна все же не будет здесь представлятьсясущественной; существенным будет то, что вы имели возможность на большом количестве примеров познакомиться с силой нашего научного метода и увидеть, какая разница присутствует между всего лишь произвольным рядом наитий и случайных образов и последовательностью закономерно,с самого первого ростка органически развивающихся мыслей; существенно то, что метод, с которым вы здесь познакомились в его особом применении,имеет общее значение, ибо он одновременно является методом философии — философии, которая не ставит на место реальной взаимосвязи одну лишь филигранную работу понятий;общее значение также и для других не менее запутанных предметов, с которыми он, при надлежащем применении,столь же успешно справился бы, как справился в нашем случае с мифологией.

Пусть поэтому данные чтения поспособствуют в частности тому, чтобы изучение философии в нашей среде вновь оживилось и приняло более серьезный и мужественный характер; пусть они послужат в частности и тому, чтобы философия также и для прочих исследований вновь получила то значение, которое ей по праву принадлежит. Важно, чтобы каждый в той научной дисциплине, которой он себя посвящает, стремился достичь наибольшего знания частностей; и тот, кто не имея такового, воображает себя способным с помощью однойлишь философии достичь каких-то великих результатов, пребывает в не менее жалком заблуждении, чем тот, кто пожелал бы быть маршалом, не имея под рукой армии; однако свою истинную ценность все отдельные исследования (и чем они более пространны, тем в большей мере) получают лишь от силы превосходящего духа, который способен связать их в единое научное целое,привести к великой победе духа над массой, употребить их в целях осуществления поистине универсальной, мироохватной мысли; и поистине,те проблемы, которые встают перед нынешней эпохой, настоятельнейшим образом требуют для своего решения умов, которые бы не терялись в частностях и не останавливались в растерянности перед массами противоречащих друг другу явлений и фактов, но находили бы в самих себе силы и средства для их преодоления, для того чтобы сохранять себя свободными от них, находя возможности для их соединения в истинном творении. Ибо такие моменты настают тогда, когда важно уже не двигаться в старой колее, но ощущается необходимость решиться на новое творение. Когда я высказываюсь в пользу ревностного, серьезного и глубокого изучения философии, я, воистину, преследую не свой

О ЗНАЧЕНИИ ОДНОЙ НОВООТКРЫТОЙ НАСТЕННОЙ РОСПИСИ В ПОМПЕЕ*

(С литографическим рисунком)

На сей раз я намерен привлечь внимание класса к недавно — насколько мне известно, в 1825 году — открытой в Помпее картине, о смысле или собственном содержании которой сразу же по ее обнародовании мнения толкователей не столько разошлись, сколько — в том, что касается главной ее части, — остались в совершенной неясности и неопределенности. То было попросту счастливой случайностью, если прежние полученные мной в общих исследованиях воззрения позволили мне по простому описанию, которое я случайно прочел в № 8 «Листка искусств» (Kunstblatt) за 1826 г., распознать смысл картины и изложить его даже в отношении до тех пор необъясненной ее части, дав ее вероятностное истолкование. По своем возвращении в Мюнхен я осведомился у как раз здесь гостившего ученого исследователя древности, г-на проф. Герхарда о подробностях картины, не выяснив у него, однако, ничего сверх того описания, которое было мне уже известно; я лишь убедился в том, что г-н проф. Герхард до сих пор не имел никакого определенного представления о значении этой картины — ни своего собственного, ни предложенного ему кем-либо со стороны. Позднее я имел удовольствие, благодаря любезности г-на проф. Шорна(Schorn), получить рисованную копию с упомянутой картины, и изложить именно этому ученому, которого я сегодня с особенным удовлетворением вижу присутствующим на нашем собрании, свое истолкование этого изображения, удостоившись при этом его похвалы и одобрения. Этот рисунок, который я сегодня представляю вашему вниманию, дает мне сегодня возможность наглядно изложить вам мое истолкование данной картины.

Поскольку было бы невозможно описать данную картину с большей ясностью, чем это уже сделано в упомянутом номере «Листка искусств», я удовлетворюсь тем, что повторю это однажды уже данное описание, предпослав лишь то замечание, что данное изображение находится на стене одного из дворов в том новооткрытом

Читано наодном из заседаний философско-филологического класса Академии наук вМюнхене.