Материал: Bibikhin_V_V_-_Vvedenie_v_filosofiyu_prava_pdf-1

[…] хищник, растрогавшись, соглашается исполнить просьбу пожирае-

мых им жертв; он обещает стадам снова приняться за их истребление, он

снова берет власть в свои руки, не только не посулив народу никаких по-

слаблений, но, напротив, выставив абсурдные условия, направленные ис-

ключительно к удовлетворению его неистовой гордыни, и эти условия на-

род, мечтающий о рабстве, как другие мечтают о свободе, народ, алчущий

собственной крови и готовый умереть ради забавы государя, принимает как

великую милость: ведь он, этот народ, тревожится и трепещет, стоит ему

вздохнуть свободно.

С этой поры тирания забирает над русскими все права и при этом про-

должает быть столь кровавой, что подобной ей мы не найдем во всей миро-

вой истории, ибо здесь равно безумны были и гонители, и гонимые. И госу-

дарь, и нация — вся империя впала в неистовство, и последствия этого по-

мрачения ума не изжиты и по сей день. Грозный Кремль […]

242

.

Свобода возможностей тревожна, необходимость так желанна, что

поводы для мобилизации — защита отечества, война, катастрофа, кри-

зис — скорее подыскиваются инстинктом жертвования. В годы по-

следней революции было явно увлечение крайностями, и когда народ

остался без своих сбережений, ожидался подъем трудовой активнос-

ти, а произошло наоборот.

Можем теперь установить более почвенную связь между свобо-

дой права и крепостным правом. Крепость как сковывание бытия

жесткой долей (судьбой, необходимостью) пользуется правовой сво-

бодой для того, чтобы не дробить, не распылять обязанность, накла-

дываемую крепостью, еще и на правовые отношения. Право, мы чи-

тали у Кельзена и вернемся к этому позднее, разрешает возможное.

Инстинкт жертвы, посвященности одному необходимому, отшаты-

вается от перспективы разнообразных возможностей. Это он спешит

перейти от права к крепости. Он хотел бы слияния, соединения пра-

ва с порядком. Тем более важно становится поэтому посмотреть на

эпохи возникновения государственных образований, когда право и по-

рядок совпадают.

При каждом обновлении власти происходит частично то, что в

полном и явном виде наблюдается при возникновении государств.

Мы займемся временем возникновения нашего государства, и, забе-

гая вперед, обратим внимание на совпадение права и порядка в такие

периоды. При таком изменении политической погоды появляются

новые люди, новый тип — или он просыпается, выходит на поверх-

ность из, что называется, глубин социума или глубин психики. Кюс-

тин цитирует Карамзина:

Приводили молодых детей боярских, отличных не достоинствами, но

так называемым удальством, распутством, готовностью на все […] Иоанн

предлагал им вопросы о роде их, о друзьях и покровителях: требовалось имен-

но, чтобы они не имели никакой связи со знатными боярами; неизвестность,

самая низость происхождения вменялась им в достоинство. Вместо тысячи

царь избрал шесть тысяч и взял с них присягу служить ему верою и правдою,

доносить на изменников, не дружиться с земскими (то есть со всеми, не за-

писанными в опричнину)

243

, не водить

с ними хлеба-соли, не знать ни отца

ни матери, знать единственно государя

244

.

Говорили, всего определеннее Бердяев, о быстрой, за несколько

дней, смене ведущего человеческого типа в России в революционный

1917 год. Ведущий тип финансовой революции 1991–1992 года легко

опознавался по одежде, походке, жестам, не говоря о признаке богат-

ства. Вначале бывает достаточно немногих людей нового типа. Пора-

жает, насколько их нужно мало, пока они сохраняют отдельность; мы

читали на эту тему Мамардашвили об основателях греческих полисов,

и еще будем удивляться, читая, как мало нужно было для основания

государств русских в Киеве, в Испании, на Северном Кавказе. Когда

эффектная отдельность создателей-обновителей власти прекращает-

ся, их становится уже нужно много, они соответственно смешиваются

себя. «Ополчившаяся против самой себя нация», пишет Кюстин

245

о

России в годы николаевской реставрации. Процесс имеет характер

затягивающего водоворота; с поправкой на то, что Кюстин не разли-

чает между позорным рабством и инстинктом жертвы, согласимся с

верностью его впечатления о захватывающей силе этого водоворота:

Ничто не утоляет вечную жажду этих смиренных мучеников пребывать

в рабстве; никогда еще скоты не были более великодушны, вернее сказать,

более слепы в своей покорности… Нет, послушание, доведенное до таких

размеров, это уже не терпение, это страсть!

246

Кюстин дает такое объяснение выкладке (термин Мамардашви-

ли) «юных наций» (не совсем точный термин Кюстина, мы говорим

об эпохе образования и обновления власти): фанатики верят, их убеж-

дают, что смерть за победу превратится мгновенно в новую жизнь,

где будет все, что в этой жизни, но блаженное; уверены, что Бог взял

их в Свои руки и Сам ведет к немыслимому благу.

Нигде эта опасная религия не рождала столько фанатиков, сколько их

встречалось и встречается по сей день в России.

Невозможно без трепета слышать о том, каким целям служат в этой стра-

не религиозные истины […]

247

.

Объяснение легкого принятия смерти надеждой на лучшую жизнь

сразу после смерти предполагает любовь к жизни. По-другому объ-

ясняется легкое умирание, если цель (стремление) живого сущест-

ва — не жизнь. Что цель живого не продолжение жизни, к этому мы с

разных сторон подошли в курсе «Лес»

248

. Формально цель живого —

для более полного определения, не так легкого, нам тогда потребова-

лись наработки, без воспоминания о которых эта цель, аристотелев-

, ′

ское το′ ευ, зависает, — чисто формально цель живого предел, в том

смысле, когда он беспредел. Если это так, то легкое расставание с

жизнью объясняется не суеверием, что после остановки сердцебие-

ния и дыхания жизнь повторится, а тем, что предел видится в том же

плане, что сердце и легкие, и шире, тело. Кюстин тогда прав только в

том смысле, что религия, которой принадлежит легко умирающий на-

род, телесная, она не умеет заразить ощущением, что предел распо-

лагается не так, что требует испытания пределов выносливости тела.

Кюстину однако будет очень трудно вывести христианство с ее спа-

сителем на кресте из перспективы испытания именно тела. Разве что

он сошлется на гуманность современного ему французского, италь-

янского и похожего на них мирового католичества. Его он считает

единственной истинной религией. Он это знает; задача проверить,

что всё так, для него уже не стоит; что всякая национальная церковь

ересь и раскол, для него аксиома; вероотступники должны оплакать

свой позор, т.е. самообвинением доказать свою неправоту.

Священник предал чистоту веры, подчинился власти.

Это — пропасть, куда неизбежно скатятся рано или поздно все нацио-

нальные Церкви […] везде, где священник отрекается от своих прав, их при-

249

сваивает Государство .