Материал: Bibikhin_V_V_-_Vvedenie_v_filosofiyu_prava_pdf-1

Ипостась зрителя — ревизор. То, что у Гоголя он ключевая фигу-

ра, самая интересная и для мужчин и для женщин, говорит не только

о том, что все заслужили наказания, но пожалуй еще больше о влас-

ти, заранее отданной ревизору. Выставление напоказ, потемкинские

деревни из одних фасадов не столько обманывают ревизора — все

знают, что на самом деле никого не обманывают, — сколько повыша-

ют его статус, льстят ему, разыгрывают уважение к его роли. Кюстин

ошибается, будто только Запад заставляет русских выставляться и весь

спектакль разыгрывается для европейского наблюдателя.

[…] понять тот дух тщеславия, какой мучает русских и извращает в са-

мом источнике установленную над ними власть.

Это злосчастное мнение Европы — призрак, преследующий русских в

тайниках их мыслей; из-за него цивилизация сводится для них к какому-то

более или менее ловко исполненному фокусу

141

.

Скорее всего, Европа только ипостась ревизора, той внимательной

инстанции, перед которой отчитываются русские. Или, идя на ком-

промисс с Кюстином, можно согласиться с тем, что, показывая себя,

страна прежде всего хочет продемонстрировать, что она не уступит

Европе. Соревнование при этом идет вовсе не за то, чтобы стать Ев-

ропой или перенять в подлинности европейскую цивилизацию, де-

мократию, гуманистические традиции и т.д. Критики, которые упре-

кают нас, что мы переняли технику, но не ее дух, или даже только

продукты техники, но не ее саму, не переняли суть передовой циви-

лизации, должны понять, что наша цель не в подражании им, а в том

чтобы не промахнуться, не упустить разыграть перед глядящим пьесу

не меньшего размаха, пусть совсем другую. Если окажется, что раз-

маха не получится без вещей, показанных Западом, то взять их.

Достижение Кюстина — открытие долгой традиционности Рос-

сии, исправление часто встречающегося ошибочного взгляда, будто

эта страна движется от уклада к укладу. За неимением узаконенных

прав она полагается на привычку. Ее постоянный уклад — перманент-

ная революция, она обеспечивает остроту исторического спектакля

(узаконить перманентную революцию по Троцкому значило бы от-

менить ее). Изменение правопорядка в такой ситуации принципи-

ально невозможно. Опора обретается всегда в том неписаном законе,

который был и остается единственной конституцией, т.е. в обычае.

Тирания и бунт против нее здесь не противоположные вещи, а вза-

имно необходимые оборотные стороны друг друга. Тирания и есть

бунт. Бунт, когда он состоится, развернет тот же методический, хо-

лодный, размеренный порядок, что тирания, т.е. подтвердит их то-

жество, особенно в аспекте их крайности, беспредела.

[…] и у самых цивилизованных наций зверство в людях не исчезло, а

всего лишь задремало; и все же методичная, бесстрастная и неизменная же-

стокость мужиков отличается от недолговечного бешенства французов. Для

последних их война против Бога и человечества не была естественным со-

стоянием […] Здесь убийство рассчитано и осуществляется размеренно; люди

умерщвляют других людей по-военному, скрупулезно, без гнева, без волне-

ния, без слов, и их спокойствие ужаснее любых безумств ненависти. Они

толкают друг друга, швыряют наземь, избивают, топчут ногами, словно ме-

ханизмы, что равномерно вращаются вокруг своей оси. Физическая бесст-

растность при совершении самых буйных поступков, чудовищная дерзость

замысла, холодность его исполнения, молчаливая ярость, немой фанатизм

[…] в этой удивительной стране самые бурные вспышки подчинены какому-

то противоестественному порядку; тирания и бунт идут здесь в ногу, сверяя

друг по другу шаг […] невзирая на необъятные просторы, в России от края до

края все исполняется с дивной четкостью и согласованностью. Если кому-

нибудь когда-нибудь удастся подвигнуть русский народ на настоящую рево-

люцию, то это будет смертоубийство упорядоченное, словно эволюции пол-

ка […] В результате подобного единообразия естественные наклонности на-

рода приходят в такое согласие с его общественными обычаями, что

последствия этого могут быть и хорошими, и дурными, но равно невероят-

ными по силе.

Будущее мира смутно; но одно не вызывает сомнений: человечество еще

увидит весьма странные картины, которые разыграет перед другими эта Бо-

гом избранная нация

142

.

Бунтующие, как говорится, идут против всего святого. Тирания тоже

всегда уже замахнулась на божественное право.

Эта непрерывная царственность, которой все непрерывно поклоняют-

ся, была бы настоящей комедией, когда бы от этого всечасного представле-

ния не зависело существование шестидесяти миллионов человек, живущих

потому только, что данный человек, на которого вы глядите и который дер-

жится как император, дозволяет им дышать и диктует, как должны они вос-

пользоваться его дозволением; это не что иное, как божественное право в

применении к механизму общественной жизни; такова серьезная сторона

представления, и из нее проистекают вещи настолько важные, что страх пе-

ред ними заглушает желание смеяться

143

.

Бунт и тирания тожественны по давней традиции. Россия в этом от-

ношении оказывается не молодой страной.

Под всякой оболочкой приоткрывается мне лицемерное насилие, худ-

шее, чем тирания Батыя, от которой современная Россия ушла совсем не

так далеко, как нам хотят представить

144

.

Быть действующим лицом во всемирном представлении захваты-

вает больше чем благополучие собственного тела. Послушание и бунт

составляют две фазы этой захваченности. Бунт начинается никогда

не против размаха государственного представления, скорее наоборот.

Кюстин угадывает:

Деспотизм делает несчастными народы, которые подавляет; но нельзя

не признать, что изобрели его для удовольствия путешественников, како-

вых он всечасно повергает в удивление

145

.

Жители собственной страны — тоже нездешние или не совсем здеш-

ние путешественники, жертвы и зрители одновременно. Их собст-

венное несчастье входит полноценно в игру, придавая остроту пред-

ставлению. Распределение прав между жертвами и зрителями можно

оценить так: чем меньше их у действующего (страдающего) лица, ак-

тера, тем больше зато у зрителя. У Плотина весь мир театр, и те же

игроки, которые берут разные роли и разыгрывают их до смерти, ме-

няя жизни как маски, оказываются зрителями представления. Жизнь

и благополучие актера, как уже отмечалось, не входят в замысел зри-

теля; прежде всего нужен лишь размах пьесы, чтобы не перестало быть

захватывающе интересно.

По зрительским правам страна, описываемая Кюстином, не ус-

тупает поэтому никакой другой, что видно по диапазону разрешен-

ных или принятых хвалений и осуждений. Каждый компетентен и

привык судить общественные дела, по-разному, конечно, в фазе дис-

циплины и в фазе бунта. Повертывается ли суд в сторону одобрения

или приговора, несущественно; поворот туда или сюда лишь функ-

ция чередующихся полярных состояний, которые принадлежат друг

другу как две стороны листа. В 1839 году главенствует явно фаза дис-

циплины, но легко просматривается и сторона бунта:

в глубине души они судят свою страну еще более сурово, чем я, ибо лучше

146

меня ее знают. Вслух они станут браниться, а про себя отпустят мне грехи […] .

Податливый иностранец, беззащитный без противоядий в непри-

вычной среде, сразу и широко начинает упиваться всеми предостав-

ляемыми ею немыслимо широкими правами зрителя, ревизора, су-

дьи. Он полон восторгов, проклятий, идей переделки страны, под-

стегивая своей книгой, как может, ее действующих лиц и подбивая

их на еще более крупную игру. Не называйте это провокацией; тут

просто естественное расширение человеческого существа при выхо-

де на свободу с получением не по документам, а из воздуха страны, из

ее нрава и обычая, разрешения судить о ней в целом.

Тяжелое чувство, владеющее мною с тех пор, как я живу среди русских,

усиливается еще и оттого, что во всем открывается мне истинное достоинство

этого угнетенного народа. Когда я думаю о том, что мог бы он совершить, будь

он свободен, и когда вижу, что совершает он ныне, я весь киплю от гнева

147

.

Поражает мгновенное пропитывание свободой страны, громадными

правами, которые даны здесь зрителю требовать от действующих лиц

крупного. Он свистит и топает ногами в ожидании эффектов. От воли

у него идет кругом голова, он хочет и ждет всё перетрясти и перестро-

ить заново.