Материал: Bibikhin_V_V_-_Vvedenie_v_filosofiyu_prava_pdf-1

янно не хватает божественных даров душевного чувства и вольного

слова у всех. Так ему не хватает античной гармонии в русских литера-

турных и архитектурных подражаниях. Он ее ищет потому, что уже

увидел в России древность в ее натуре; он не находит ее в искусстве.

Седакова как-то сказала, что в России многого нет, но среди этого

многого есть такое, чего нет именно только здесь. Здесь вспоминает-

ся Рильке: Россия граничит с Богом.

Кюстин ощущает себя единственным философом и писателем

среди немого народа «в стране, где никто не пишет и не разговарива-

ет»

79

— где все пользуются речью только чтобы скрыть главное и не

сказать ничего важного от чувства и от сердца. Но, отказывая этому

народу в непосредственном чувстве, Кюстин не отказывает ему в чу-

тье. В самом деле, надо иметь интуицию, чтобы уметь скрывать имен-

но самое важное.

Что чуткость у этого народа есть, говорит музыка.

Я, догадывающийся о том, чего стоит ему исполнение монаршьего дол-

га, не хочу оставлять этого несчастного земного бога на растерзание безжа-

лостной зависти и лицемерной покорности его рабов. Увидеть своего ближ-

него даже в самодержце, полюбить его как брата — это религиозное призва-

ние, милосердный поступок, священная миссия

81

.

Мистика единоличной власти такова, что один только верхов-

ный печальный правитель и никто другой открыт мне, честному бес-

хитростному; только ему я могу довериться и только мне он. Кюс-

тин хочет простой силой непосредственности очаровать императо-

ра. В императоре чувствуется что-то внушаемое, женское. Отношения

с ним подданного в бездонной глубине эротические. Верховный вла-

ститель в своем задумчивом отдалении ждет как послушная горячая

самка поучения, внушения со стороны своего любимого подданно-

го. В центре государственного вихря стоит одинокая жертвенная фи-

гура, желающая одного: научи меня, направь, слейся со мной в еди-

нодушии. От успеха этого нежного отношения между правящим и

подданными, от их любящего единства зависит успех государства.

У верховного правителя нет личных дел и проблем. Он, одино-

кий, всей своей жизнью существует только ради нас, его народа.

У него не может быть нужд кроме высокой думы о судьбе страны,

потому что все другие заботы я, подданный, возьму с радостью вме-

сто него на себя. Если ему что надо, даже жизнь, я отдам ради него.

Прежний царь, правитель мог иметь свои страсти, поступать в ко-

рыстных интересах, новый пришел очистить все. Он воплощение

права? Больше чем права: наконец-то лучшего, мудрого устройст-

ва. Правитель конечно человек, но особый и более близкий мне чем

я себе. Он эталон, образец. Я перед ним себя чищу, выверяю, ему

хочу показать только лучшего себя. Он единственный человек. Бо-

жественный? Может быть. Почему бы и нет. Он кроме того, возмож-

но, просто лучше и умнее нас. Во всяком случае, своей единствен-

ностью он выделен из всех нас. То, что одновременно я знаю и ду-

маю о нем как о таком же слабом и со страстями как я, не мешает

мне делегировать ему мои ожидания. Он будет лучше меня хотя бы

потому, что я на это надеюсь.

Это отношение ожидания бездонное. Бесконечно много и влас-

титель может ожидать от народа самой богатой землей и недрами стра-

ны мира; хотя бы ввиду его могущества от него тоже могут ожидать

бесконечно много. В другого можно вложить все надежды, когда вкла-

дываешь в него право и мощь целого государства. Предполагается,

что в конечном счете все взаимно ожидают блага. Я, переносящий в

него мое лучшее, и он, готовый к тому, чего от него ждут, — оба мы

оказываемся не сами, не свои, оба следим за тем, чтобы все было хо-

рошо не только для нас. Мы оба как в театре, разыгрываем роль, вы-

ступаем на сцене. Кюстин наблюдает императора на венчании доче-

ри в соборе:

Император […] ни на мгновение не забывает об устремленных на него

взглядах; он ждет их. [… Ему], кажется, еще в новинку то, что происходит на

его глазах, ибо он поминутно отрывается от молитвенника и, делая несколь-

ко шагов то вправо, то влево, исправляет ошибки против этикета, допущен-

ные его детьми или священниками. […] Жених стоял не на месте, и импера-

тор заставлял его то выходить вперед, то отступать назад; великая княжна,

священники, вельможи — все повиновались верховному повелению, не гну-

шавшемуся мельчайшими деталями

82

.

Той же выправке император подчинял и себя. Кюстин, чтобы не то-

нуть в трудном вопросе, перед каким зрителем в конечном счете иг-

рает это человечество с вождем во главе, успокаивается на предполо-

жении, что вождь знает, куда он ведет свой народ. Кюстин тут упро-

щает, что видно по его непоследовательности. Против упрощающего

решения, что в этой империи только один по-настоящему живой че-

ловек, государь, говорит его же собственное наблюдение, что все дви-

жение вокруг императора — это репетиция, которая никогда не кон-

чится, потому что никогда не будет одобрена им вполне

83

.

Внимание 60 миллионов человек сосредоточено на императоре,

поглощено им. Кюстин заворожен этим имперским театром. Нико-

лай I привязывает его к себе чувством вызываемой императором не-

объяснимой жалости

84

. Француз не может растолковать ее причину.

Государство стоит таким образом не на правовых отношениях, на-

пример на договоре правительства с населением, а на интимных, чув-

ственных, эротических отношениях народа к правителю. Фигура вер-

ховного правителя такова, должна быть такой, чтобы привлекать. Саль-

вадор Дали признавался, что Гитлер снился ему в нежных снах. В

двенадцатилетие Третьего рейха женщины и девочки любовно и тща-

тельно украшали большие портреты фюрера цветами и лентами. Кю-

стин отдается, словно ставя опыт над собой, встрече с императором.

Император знает свое обаяние и заставляет тянуться к себе. Кюстин,

как шар в лунку, попадается в ловушку интимного отношения к госу-

дарю. Он находит в себе то свойство, которым в свою очередь чувст-

вует себя способным, один из всех, привлечь государя; это все то же,

сцепляющее в одно десятки миллионов, желание сказать высокому

человеку всё, честно и открыто, как другие не умеют, как знаю в глу-

бине души только я.

[…] быть может, наконец, заговорил в нем инстинкт человека, что долгое

время не слышал правды и теперь надеется, что раз в жизни [!] встретился ему

характер правдивый

85

.

Кюстин переживает на себе тайную механику этой империи. Он живо

ощущает власть царского присутствия, часто видит себя единствен-

ным, самым нужным для императора; очарование и жалость прико-

вали его. Сходные чувства, прибавим страх и ожидание даров, при-

вязывают к царю каждого из 60 миллионов прочнее любых законов.

3. Государство-семья

Интимные внутрисемейные отношения оказываются основой

этого государства, большой семьи. Читая Платона, мы слышим о хи-

мическом родстве вокруг царя в государстве как в пчелином рое. Тот

же Платон однако представляет себе и другое государство, чем свя-

занное интимной семейной связью, а именно полис, где «надо, сой-

дясь всем вместе, писать постановления, стараясь идти по следам са-

мого истинного устройства политии»

86

. Это государство мы называем

правовым. То, которое описывает Кюстин, конечно ближе к семье.

При отце народов и родной партии сохранялось и продолжается до