Продолжительный опыт социального дистанцирования может привести к росту социальных фобий - страхов, связанных с межличностным общением. Как известно из опыта экономических кризисов, наиболее распространенной стратегией является ориентация на помощь родственников и друзей. В условиях низкого генерализованного доверия, по-видимому, можно ожидать усиления тесных, эмоциональных, доверительных связей с близкими и уже знакомыми людьми, и ослабления так называемых «слабых связей» (Granovetter, 1973). Исследование в 39 странах показало, что в обществах, исторически более подверженных эпидемиям, а также другим природным и антропогенным угрозам, отмечается меньшая проактивность в завязывании межличностных контактов, меньшая склонность к самораскрытию и генерализованному доверию (Thomson et al., 2018). Иными словами, в условиях пандемии и последующего экономического кризиса будет происходить обеднение разнообразия персональной социальной сети и сужение круга контактов. Это, в свою очередь, может затруднить социальные и технологические инновации, ослабить поиск новых решений и управление знаниями в организациях (Нестик, 2013).
Исследования показывают, что поведение в условиях неопределенности в значительной степени зависит от дескриптивных норм, то есть представления людей о том, как ведут или будут вести себя большинство окружающих (Schultz et al., 2007). Такие представления играют важную роль в формировании отношения к глобальным рискам. Именно дескриптивные нормы оказались наиболее сильным предиктором готовности личности к изменению своего поведения для адаптации к изменению климата (Doherty, Webler, 2016; van Valkengoed, Steg, 2019). Как показал проведенный нами в апреле 2020 г. опрос среди российских интернет-пользователей (N=1666), 45% респондентов считают, что нельзя полагаться на то, что люди будут соблюдать правила предосторожности во время эпидемии; 42,3% сомневаются, что их соотечественники, заболевшие во время эпидемии, и их близкие станут соблюдать карантин; а 45,4% убеждены, что в случае эпидемии большинство людей не станут сообщать о том, что они заболели, чтобы не оказаться на карантине.
На уровне группы и организации негативные переживания, связанные с последствиями пандемии, запускают разнонаправленные групповые процессы. С одной стороны, они повышают сплоченность группы перед лицом общей опасности, с другой - затрудняют групповое принятие решений и коммуникации, сдвигая группу к чрезмерно консервативным или, напротив, рискованным стратегиям поведения.
Переживания пандемической угрозы усиливают групповую идентификацию, что в свою очередь может затруднять конструктивный поиск решений проблем, возникающих в связи с влиянием пандемии на экономику. Эксперименты показывают, что высокая значимость групповой идентичности провоцирует аффективное совладание с критической ситуацией: члены группы мобилизуются для коллективных действий через чувство группового гнева или тревоги, то есть актуализация групповой идентичности упрощает эмоционально-фокусированный копинг и ослабляет проблемно-фокусированный (Van Zomeren et al., 2008). Проблемно-фокусированный копинг подразумевает продумывание шагов по целенаправленному изменению реальности, взвешивание альтернатив и выбор оптимального способа действий. Эмоционально-фокусированный копинг, напротив, затрудняет рефлексию, оценку инструментальной полезности действий и облегчает подверженность упрощенным, популистским решениям при реагировании на ситуацию.
Известно, что переживаемый стресс повышает потребность членов группы в определенности, простых и окончательных решениях (так называемое «need for closure»). Возрастает стремление к единству мнений и предпочтений, групповое давление и конформность. Если члены группы уже выработали очень устойчивые предпочтения, то стресс приводит к их еще большему «замораживанию», и, тем самым, - к снижению готовности соглашаться с другими мнениями. В противном случае стресс побуждает группу к установлению единогласия за счет более сильного давления на меньшинство или за счет роста конформности меньшинства. Оба этих процесса приводят к сосредоточению власти в руках нескольких наиболее влиятельных членов группы, что проявляется в асимметрии процессов общения внутри нее (De Grada et al., 1999). Возрастает и влияние лидеров на установление правил коммуникации (Pierro et al., 2003). В целом стресс приводит к «зашориванию группового разума», то есть отторжению непопулярных в группе точек зрения, ориентации на авторитарное лидерство и сложившиеся групповые нормы (Kerr, Tindale, 2004).
Психологические исследования показывают, что в состоянии тревоги малые группы становятся более конформными в отношении авторитетных мнений, чаще упрощают ситуацию и реже учитывают альтернативные точки зрения (Rhee, 2007). В результате резко возрастает вероятность ошибки лидера. Растет приверженность ранее принятым решениям, тревога сковывает воображение и затрудняет поиск нестандартных путей выхода из ситуации. При этом снижается способность команды к оценке долгосрочных последствий своих действий. Тревожные состояния выполняют мобилизующую функцию, обостряя внимание группы к ближайшему будущему. Тем не менее, они запускают защитные групповые механизмы, призванные сохранить позитивную идентичность: она смещается на совместное прошлое, тогда как будущее оценивается негативно. Наши предшествующие исследования показали, что нагнетание тревоги по поводу будущего препятствует формулированию отчетливых и долгосрочных целей совместной деятельности (Нестик, 2014).
В сетевых сообществах тревога повышает вероятность поляризации и вызывает формирование «эхокамер», провоцируют эффект самоподтверждения первоначально сформированного мнения, а также способствует формированию системы убеждений, затрудняющей критический анализ информации. Как показывают исследования в области дезинформации по поводу заболеваний, эти эффекты усиливают негативное отношение к вакцинации и приверженность конспирологическим теориям (Wang et al., 2019).
Ранее проведенный нами анализ позволяет выделить несколько ключевых составляющих жизнеспособности группы в условиях глобальных рисков: 1) жизнестойкие коллективные представления (в том числе уверенность группы в способности справиться с трудностями, долгосрочный позитивный образ будущего), сильная и позитивная групповая идентичность; 2) групповой социальный капитал (сети личных контактов, высокий уровень внутригруппового доверия, групповые нормы и ритуалы взаимной поддержки и совместного принятия решений); 3) групповая рефлексивность (ориентация на извлечение уроков из совместного опыта и обмен знаниями, готовность изменить подходы к организации совместной жизнедеятельности); 4) механизмы поддержания позитивных коллективных эмоций (Нестик, 2016). Для поддержки этих механизмов руководителям российских организаций необходимо не только фасилитировать регулярную рефлексию действий своего коллектива в условиях кризиса, но и демонстрировать заботу о сотрудниках, целенаправленно давать возможность участникам совещаний делиться своими чувствами по поводу происходящего.
В ближайшие месяцы можно с уверенностью прогнозировать рост межгрупповой напряженности., связанной с пандемией и с ее социальноэкономическими последствиями. Как показывает история человечества, все известные историкам эпидемии сопровождались вспышками ксенофобии, межгрупповой напряженностью и поиском врагов (Snowden, 2019).
Опыт наблюдений, проводившихся во время эпидемий SARS, MERS и Эболы, свидетельствует о том, что стигматизации подвергаются не только заболевшие, как непосредственный источник опасности, но и врачи и члены их семей (Brooks et al., 2020). Уже сейчас мы можем наблюдать проявления стигматизации в отношении людей, которые входят в продуктовый магазин без повязки, пожилых людей, а также жителей крупных городов. В перспективе стигматизированными могут оказаться люди, которые в силу разных причин не имеют права на свободное перемещение в период карантина и оказываются «пораженными в правах». Безусловно, проявления стигматизации должны более широко обсуждаться и учитываться в рамках информационной компании по сдерживанию пандемии (UNICEF..., 2020).
В связи с введением цифровых пропусков переживание социального неравенства будет усиливаться. Эта система, которая в дальнейшем может быть увязана с результатами медицинского тестирования на наличие антител, может привести к росту воспринимаемого неравенства в обществе. Учитывая вероятность ошибок в результатах тестов, нельзя исключать роста агрессии в отношении людей, получивших разрешение на работу (Nelson, Osman, 2020). Уже сегодня использование QR-кодов для контроля перемещений граждан в России приводит к дискриминации тех, кто не обладает нужным уровнем цифровой грамотности или не имеет смартфона. Наиболее уязвимыми в условиях кризиса оказываются категории людей с низким социальноэкономическим статусом, мигранты и этнические меньшинства. Опыт Сингапура и Великобритании указывает на то, что риск заболевания коронавирусом особенно велик среди трудовых мигрантов. Так, например, в Англии, Уэльсе и Северной Ирландии заболеваемость COVID-19 среди этнических меньшинств в два раза превышает средний уровень среди всего населения (Hirsch, 2020).
Под влиянием экономического кризиса социальное неравенство в мире еще больше усилится: с каждым процентом сокращения мирового ВВП, за черту бедности будут переходить около 10 млн человек (Ahmed et al., 2020). Воспринимаемое неравенство будет снижать готовность людей к совместным действиям для сдерживания распространения патогена. Например, в экспериментах с решением дилемм по поводу ресурсов готовность испытуемых к кооперации снижалась, если условия взаимодействия казались им неравными (Aquino et al., 1992). Исследования последствий природных катастроф показывают, что способность локальных сообществ восстанавливаться после ураганов и наводнений зависит от уровня социальной поддержки и воспринимаемого уровня неравенства (Kaniasty, Norris, 2009; Lowe et al., 2018). Репрезентативные опросы в США показывают, что генерализованное социальное доверие снижает воспринимаемый уровень стресса и тревоги в условиях пандемии COVID-19, при этом среди людей, склонных доверять другим, меньше тех, кто убежден в том, что власти избыточно реагируют на эпидемиологическую угрозу (Rainie, Perrin, 2020). Есть основания полагать, что низкий уровень социального доверия будет снижать общественную поддержку мер, принимаемых государством для преодоления последствий пандемии.
Тревога, связанная с новостями о росте числа заболевших и умерших во время пандемии COVID-19, повышает чувствительность личности к негативной информации, заставляя переоценивать другие угрозы, - преступность, рост безработицы (Lieder et al., 2018; Chevallier et al., 2020). В ситуации неконтролируемой опасности люди склонны искать могущественного врага, которому можно приписать причины происходящего, повышая тем самым свою самооценку и воспринимаемый уровень контроля над ситуацией (Sullivan et al., 2010). Этот защитный механизм не только вносит лепту в распространение конспирологических теорий происхождения пандемии, но и усиливает межгрупповую напряженность в обществе после ее окончания.
Для прогнозирования влияния пандемии на общество в целом необходимо принять во внимание тот факт, что подавляющее большинство стран вошли в эпоху COVID-19 с низким уровнем институционального доверия. Международные исследования свидетельствуют о том, что в развитых странах большинство уже не верит в то, что жизнь их детей будет лучше, чем их собственная (The Governance for Happiness..., 2019). Большинство респондентов в экономически развитых странах убеждены в том, что их жизнь не станет лучше в ближайшие пять лет, а 56% всех опрошенных считают, что капитализм в нынешней его форме приносит больше вреда, чем пользы (The Edelman Trust Barometer., 2020). При этом среди 28 стран, участвовавших в опросе, Россия по уровню доверия занимает последнее место: лишь 30% опрошенных доверяют социальным институтам -государству, СМИ, бизнесу и НКО. Согласно результатам опроса по репрезентативной общероссийской выборке, проведенного нами в сентябре 2019 г. совместно с ИГ «ЦИРКОН» (N=1600), только 26,2% респондентов считают, что в случае массового бедствия федеральные и региональные власти окажут поддержку всем нуждающимся. Наше исследование показало, что глобальные угрозы воспринимаются сквозь призму социальных проблем российского общества, растущей потребности в социальной справедливости. Это создает благодатную почву для использования коллективных страхов в избирательных компаниях и общественно-политических движениях. Поддержка сильных политиков, способных принимать непопулярные решения для предотвращения катастрофы, тем выше, чем больше их беспокоят глобальные риски, и чем больше они встревожены ростом социального неравенства и несправедливости в обществе.
Массовый характер психологической травматизации в ходе пандемии и связанного с ней экономического кризиса влечет за собой негативные изменения ключевых макропсихологических показателей: снижения психологической устойчивости и социально-психологического благополучия (Лебедев, 2018; Юревич, 2019; Юревич и др., 2007). В этих условиях можно ожидать, с одной стороны, повышения социального цинизма и веры в опасный мир, а с другой - роста популярности лидеров, обращающихся к моральным ценностям. Обнаружена прямая связь тревоги по поводу COVID-19 c ориентацией на заботу о людях и консервативные моральные основания лояльности, уважения к авторитетам и чистоты/святости (Harper et al., 2020). Одним из механизмов, повышающих доверие к представителям власти в условиях пандемии, является прототипическое лидерство и доверие к источникам информации, опирающихся на моральные аргументы. Как показывают исследования, в условиях неопределенности особенно привлекательными являются «прототипические» лидеры, демонстрирующие свое сходство с типичными представителями группы, ссылающиеся на групповые ценности, а также использующие в своей речи инклюзивные местоимения «мы» (Hogg, van Knippenberg, 2003). Кроме того, ряд исследований указывает на то, что доверие выше к тем сообщениям, которые опираются на моральную аргументацию (Everett et al., 2018).