Три кризиса по одному сценарию
За постсоветский период российская экономика успела пережить три кризиса рыночного типа (1998, 2008-2009, 2014-2016 гг.). И если импульсы, выталкивающие экономику из равновесного состояния, имели прежде всего внешнюю природу, то механизмы распространения этих импульсов от финансовой системы к реальному сектору имели отчетливо выраженную российскую специфику. В статье рассматривается последовательная взаимосвязь событий, приводящих российскую экономику к спаду. Автор показывает, что для всех трех циклических кризисов, которые происходили в российской экономике, была характерна одинаковая последовательность событий.
Рецессия начиналась с падения нефтяных цен, провоцировавших глубокую и резкую девальвацию рубля, масштабы которой определялись спекулятивной игрой коммерческих банков, стабилизация курса достигалась за счет действий центрального банка по повышению процентных ставок и сжатию ликвидности банковского сектора, что вело к удорожанию и снижению доступности кредита для предприятий реального сектора и приводило к трансформации финансового кризиса в экономический. В статье представлена схема взаимосвязей и последовательности событий, трансформирующих внешней шок в полномасштабную рецессию, показано, как в эту схему укладываются процессы, протекавшие в российской экономике в ходе трех циклических кризисов, с которыми она сталкивалась за период постсоветского развития.
В 2017 г. в российской экономике начался восстановительный рост. Однако он остается слабым и неустойчивым, при этом сохраняются угрозы новой рецессии, особенно в случае неблагоприятных событий в мировом хозяйстве. За два прошедших десятилетия Россия пережила три циклических спада, характерных для среднесрочных колебаний капиталистической экономики. При всех существенных отличиях, свойственных этим кризисам, в последовательности и взаимосвязи протекавших в экономике процессов прослеживается выраженная закономерность. Накопленный опыт достаточен для того, чтобы делать определенные выводы на будущее относительно наиболее уязвимых элементов российской экономической системы.
Целями настоящей статьи являются:
выделение последовательно повторяющихся, взаимообусловленных событий в ходе кризисного сжатия и дальнейшего перехода к рецессии всей экономики;
определение слабых мест в экономике, делающих ее неустойчивой к внешним импульсам, меняющим относительные цены и доступность финансовых ресурсов;
описание механизмов, поддерживающих и усиливающих первоначальный импульс, которые усугубляют падение российской экономики и препятствуют ее приспособлению к новым условиям.
Очевидно, что уязвимость экономики к неблагоприятным внешним воздействиям обусловлена комплексом причин, ликвидация которых означала бы ее переход к качественно иному состоянию. Это требует длительных усилий по изменению отраслевой структуры экономики и существующей институциональной среды, повышению эффективности государственного управления, формированию современной инфраструктуры и т. д. Иначе говоря, плохая приспособляемость российской экономики к изменениям внешней среды является показателем ее отсталости от группы развитых стран. Важно отметить, что все рассматриваемые российские кризисы продемонстрировали устойчиво повторяющуюся последовательность событий в финансовой сфере, обусловливающих глубокое падение в реальном секторе. Если причины циклических колебаний экономической активности остаются предметом дискуссий в экономической науке и для их объяснения предлагается набор взаимоисключающих гипотез, то пути распространения импульса в экономической системе, способы выравнивания экономической динамики вполне поддаются анализу. Предметом рассмотрения в данной статье выступает исключительно российская экономика и протекающие в ней кризисные процессы. Выявление специфических для России механизмов усиления исходного импульса, порождаемого колебаниями конъюнктуры мировых рынков, важно для формирования мер сглаживания экономической динамики и является целью настоящей статьи.
Анализ кризисов в российской экономической литературе
Три последних кризиса вызвали активные дебаты в экономической литературе как по вопросу об их природе, так и о тех последствиях, которые они должны оказать на российскую экономику. По понятным причинам количество публикаций по данной проблематике возрастает в период падения экономики и в ближайшие два года после его завершения.
Кризис 1998 года рассматривался прежде всего как следствие финансовой раз- балансированности в России. Его начало объясняли, с одной стороны, отголосками азиатского кризиса, с другой -- лопнувшим пузырем государственного долга. Хотя при этом в литературе отмечается, что сам кризис государственных финансов и проблемы платежного баланса были вызваны понижением нефтяных цен [Синельников-Мурылев и др., 1998]. В. Мау считал, что в основе кризиса 1998 года лежал классический долговой кризис, когда при мягких бюджетных ограничениях и полном отсутствии бюджетной дисциплины проводилась достаточно жесткая денежно-кредитная политика. Нефтяным ценам при этом он отводил вспомогательную роль, считая, что, не будь их падения, тот же кризис произошел бы чуть позже [Мау, 1998]. Наличие структурных диспропорций в экономике того периода казалось следствием трансформационного кризиса, и они рассматривались в качестве причины глубокого спада осенью 1998 года. Сам кризис не воспринимался как циклический, а описывался как результат уникального, характерного именно для российской экономики сочетания условий. Уже тогда звучали утверждения о системном характере кризиса, столкновении модели либерального реформирования с реальностью постсоветского общества [Белоусов, 1998].
В условиях кризиса 2008-2009 гг. началась активная дискуссия как о его природе, так и о мерах контрциклической политики и стимулирования посткризисного роста. Во-первых, динамика конъюнктурных показателей была во многом схожа с предшествующим кризисом 1998 г.; во-вторых, его циклический характер не вызывал сомнения уже хотя бы потому, что спад в российской экономике стал частью мировой рецессии [Мау, 2009], хотя сам этот процесс имеет выраженные отличия от обычного циклического кризиса. В. Мау, характеризуя разворачивающийся спад мировой экономики как структурный, обусловленный накопленными деформациями и переходом к новой технологической базе, утверждает, что для его лечения не годятся рецепты «вульгарного кейнсианства, повсеместно применяемые в развитых странах, и особенно опасны они для России». Этот подход к оценке характера российской рецессии и приемлемости стимулирования спроса для преодоления спада и перехода к восстановлению редко использовался для характеристики кризиса 2008-2009 гг., но становится превалирующим в оценке событий 2014-2016 гг. Еще более жестко о структурном характере российского кризиса писали Д. А. Фомин и Г. И. Ханин, утверждавшие, что, независимо от внешних событий, рост, базирующийся на сырьевой модели, окончательно исчерпался к 2008 г., а структура экономики, потерявшей целый ряд сложных наукоемких отраслей, становится все более уязвимой [Фомин, Ханин, 2009].
Внешний импульс при всей его значимости рассматривался как источник ряда шоков (денежно-кредитных, бюджетных, спросовых и т. д.), но не в качестве причины российского кризиса [Некипелов, 2009; Кудрин, 2009]. Весьма емко соотношение внешних импульсов и внутренних проблем выразили Л. Григорьев и М. Салихов: «взрыватель чужой, но порох свой» [Григорьев, Салихов, 2008]. Все авторы отмечают признаки перегрева экономики, которые становятся наглядными после того, как глобальная рецессия накрыла экономику России: быстрые темпы роста зарплаты, ускоряющаяся инфляция, дефицит труда. Е. Гурвич отмечает еще один существенный аспект перегрева -- потребительский бум, обусловленный перенасыщенностью экономики дешевыми деньгами, поступающими в нее по всем каналам: мягкая бюджетная политика и монетарная политика, «ненефтяной» дефицит счета текущих операций [Гурвич, 2009]. Некоторым диссонансом стала статья Г. Грефа, в которой российский кризис рассматривается как результат переноса проблем американской экономики по трем ключевым каналам: отток капитала, падение спроса на экспортные товары, снижение сырьевых цен [Греф, 2009]. При этом выводы из текущих событий и рекомендации не отличаются от общепринятых -- концентрация Банка России на антиинфляционной политике в противовес валютному таргетированию, институциональные изменения, направленные на формирование благоприятного инвестиционного климата.
Ключевую причину падения российской экономики экономисты-теоретики и эксперты видели в накопившихся структурных проблемах: упрощение отраслевой структуры, гипертрофированное развитие торговли, расширение доли в ВВП добывающей промышленности в ущерб обрабатывающей. Наиболее ярко эта позиция представлена в статье А. Навоя, который показал выпуклую картину упрощения структуры экономики в межкризисное десятилетие, нарастающую зависимость от добывающего сектора [Навой, 2009]. Особое место в объяснении российского кризиса заняла конъюнктура углеводородного рынка, с которой связывали неустойчивость российской экономики [Рапопорт, Герц, 2009].
Слабость финансового сектора породила целый ряд угроз, начиная от банковской паники и массовых банкротств банков и заканчивая возможностью утраты контроля национальных экономических агентов над ключевыми секторами российской экономики, поскольку пакеты акций российских корпораций использовались в качестве залогов. Высокая внешняя задолженность банковской системы делала ее неустойчивой. В то же время масштабные вливания ликвидности в банковский сектор не привели к расширению кредита для реального сектора. Банки выступили узким горлышком, препятствующим реализации контрциклической политики, поглощая финансовые ресурсы, поставляемые органами государственного управления и препятствуя их перетоку в реальный сектор [Лушин, 2011; Андрюшин, Кузнецова, 2009; Галанов, 2009]. О проциклических действиях российских банков, завязнувших в спекулятивных операциях на валютном рынке в ходе управляемой девальвации, пишут К. Юдаева и М. Годунова. В период наиболее острого дефицита кредитных ресурсов государство спасало банки, а банки перекрыли доступ денег в реальный сектор, обеспечивая свою устойчивость за счет доходов от падения рубля [Юдаева, Годунова, 2009]. Острая нехватка денег и резко возросшая процентная ставка заставили предприятия оптимизировать оборотные средства, что привело к снижению запасов. Именно их сокращение становится основным драйвером промышленного спада в 2009 г. [Миронов, 2009].
Следующим важным направлением поиска причин кризиса 2008-2009 гг. стали исследования несовершенства институциональной структуры, которое обусловило медленную приспособляемость российской экономики [Фролов, 2011]. В несовершенстве существующих институтов видит внутреннюю причину кризиса как в глобальной, так и в российской экономике А. Шаститко, рассматривающий маятниковое движение от провалов рынка к провалам государства. Конечная задача при этом заключается в создании механизмов отбора эффективных институтов, балансирующих возможности экономического развития и сопряженных с ним рисков [Шаститко, 2008]. Здесь речь шла как о несовершенствах институциональной структуры, так и о нефтяном проклятии, рентной экономике и т. д. С. Смирнов выделяет ряд гипотез, объясняющих меньшую устойчивость российской экономики по сравнению с сопоставимыми странами, в числе не отвергнутых обосновывается зависимость между глубиной падения ВВП и слабостью институтов, которые увеличивают неопределенность и создают угрозы для сохранности капитала. Прежде всего речь идет о проблемах с защитой прав собственности и независимостью судебной системы [Смирнов, 2010].
Таким образом, кризис 2008-2009 гг. был воспринят как циклический, хотя и характеризующийся целым рядом специфических черт, что позволяло говорить о нем как о структурном кризисе: отраслевые дисбалансы, гипертрофированное развитие отраслей сырьевого сектора и обслуживающих его отраслей в ущерб обрабатывающим отраслям, слабые институты и необходимость реформ для создания привлекательного инвестиционного климата. Ни одна из этих проблем, высвеченных прошедшей рецессией, не получала своего решения в период восстановительного роста, но переход к нему приглушил остроту восприятия проблемы до очередного спада.
Кризис 2014-2016 гг., в отличие от предшествующего, не стал неожиданностью. Хотя никто не мог прогнозировать обилие «черных лебедей», возникших в 2014 г., -- резкое осложнение геополитической обстановки и санкционная война, падение нефтяных цен, нарастание внешних конфликтов, -- постепенное сползание экономики к отрицательным темпам роста казалось уже очевидным. В то же время прошедший кризис не был воспринят как циклический [Клепач, 2015]. Спад рассматривается прежде всего как следствие накопившихся структурных проблем, а не колебаний совокупного спроса. В пользу этого утверждения приводятся следующие аргументы: во-первых, сокращение выпуска происходит при полной занятости и, соответственно, безработица сохраняется на уровне, близком к многолетним средним значениям, при высокой загрузке производственных мощностей. Сжатие производства обусловлено не нехваткой спроса и высвобождением производственных ресурсов, а их неэффективным использованием. Более того, спад продолжил тренд на снижение темпов роста ВВП и инвестиционной активности, складывающийся с 2012 г. Во-вторых, российская рецессия автономна, прочие экономики, за редким исключением, продолжили рост. В-третьих, кризис обусловлен геополитическими проблемами и падением нефтяных цен, динамика которых и определила падение экономики.
Еще один подход к текущему кризису связывает падение выпуска с неверной экономической политикой, прежде всего денежно-кредитной и налогово-бюджетной. Если кризис обусловлен дефицитом спроса и носит циклический характер, главная задача монетарных властей заключается в поддержании денежного предложения при невысокой процентной ставке, для компенсации сокращения спроса домохозяйств и поддержания инвестиций. Ограничение денежной массы и поддержание высоких процентных ставок рассматривалось как причина сокращения инвестиционной активности, а дефицит ликвидности при росте процентных ставок -- как причина спада в экономике [Алтунян, 2015]. Равным образом отказ от дефицитного финансирования рассматривается не столько как контринфляционная политика, сколько как ограничение спроса в условиях падающей экономики [Глазьев, 2015]. Рост государственных расходов должен поддерживать совокупный спрос и подталкивать деловую активность [Аганбегян, 2015; Аганбегян, 2016]. В краткосрочном периоде эти меры должны обеспечить загрузку простаивающих мощностей и рост занятости. Переход к экономическому росту требует поддержания спроса, и в этом отношении кейнсианские идеи остаются востребованными в России [Рязанов, 2016].