Так, ключевыми носителями «западной», европейской цивилизации предстают прежде всего англичане. Автор приводит пример деятельности англичан и американцев в Китае: китайцы за опиум « отдают свои чай, шелк, металлы, лекарственные, красильные вещества, пот, кровь, энергию, ум, всю жизнь. Англичане и американцы хладнокровно берут все это и обращают в деньги » [Там же. Т. 2. С. 472]. Показателен прием перечисления, использованный автором для описания этого неравноценного обмена: от англичан китайский народ получает только опиум, который противопоставлен целому ряду действительно ценных товаров, получаемых англичанами. Характерно также, что начинается данный предметный ряд перечислением материальных вещей, далее следуют нематериальные понятия (энергия, ум) и заканчивается этот ряд обобщающим существительным «жизнь», которую, по сути, англичане отнимают у китайцев. В целом в данном описании Гончаров моделирует английскую ментальность, для которой, с его точки зрения, торговля равнозначна жизни. При описании Лондона Гончаров отмечает: «Торговля видна, а жизни нет: или вы должны заключить, что здесь торговля есть жизнь, как оно и есть в самом деле» [19. Т. 1. С. 48].
В главе «Русские в Японии» следующим образом описывается английский образ жизни и действия: «Выйти без спросу на берег, и когда станут не пускать, начать драку, самим же пожаловаться на оскорбление и начать войну» [18. Т. 2. С. 431]. В связи с этим нельзя не согласиться с точкой зрения В.А. Михельсона, что «Фрегат “Паллада”» - это «страстный вызов русской передовой мысли английскому, французскому и американскому колониализму » [2. С. 10].
В свою очередь, в указанной главе участники русской экспедиции демонстрируют совершенно иное отношение к японцам, к традиционной японской культуре. Они воспринимают оригинальную японскую цивилизацию как самостоятельную нравственную и эстетическую ценность. Такой характер восприятия культуры Японии художественно выражается в предельно детализированном, подробном описании порядков, обычаев, нравов, одежды, причесок, пищи и т. д. Например, описание японских обычаев: «Вскрывать себе брюхо - самый употребительный здесь способ умирать поневоле Заупрямься кто сделать это, правительство принимает этот труд на себя; но тогда виновный кроме позора публичной казни подвергается лишению имения, и это падает на его семейство» [19. Т. 2. С. 317]. Или описание одежды высших чиновников прибывшей на фрегат японской делегации: « кофты у них из тонкой, полупрозрачной черной материи, у некоторых вытканы белые знаки на спинах и рукавах - это гербы. Каждый, даже земледелец, имеет герб и право носить его на своей кофте. Но некоторые получают от своих начальников и вообще от высших лиц право носить их гербы, а высшие сановники - от сиогуна, как у нас ордена. Но не все имеют право носить по две сабли за поясом: эта честь предоставлена только высшему классу и офицерам; солдаты носят по одной, а простой класс вовсе не носит; да он же ходит голый, так ему не за что было бы и прицепить ее, разве зимой» [Там же].
В свою очередь, процесс русской колонизации Сибири Гончаров описывает как более гуманный, мягкий и органичный по сравнению с английской и, шире, западноевропейской колонизацией Африки и Азии. В этом отношении показателен описанный Гончаровым и действительно существовавший в XIX в. законодательно закрепленный запрет продажи спиртных напитков представителям коренных сибирских народов: «А вина нет нигде на расстоянии тысячи двухсот верст в этом молодом крае, где все меры и действия правительства клонятся к тому, чтобы с огромным русским семейством слить горсть иноплеменных детей здесь вино погубило бы эту горсть, как оно погубило диких в Америке» [Там же. С. 685].
Данная особенность русской колонизации Сибири проявляется у Гончарова в описаниях сибирских героев его произведения. Например, русский колонизатор Егор Петрович Бушков работает на колонизуемого якута и живет с ним в одной юрте, при этом русские дети Егора Петровича по-русски не говорят, а владеют только якутским языком. «Другую станцию, Ичугей-Муранскую, вез меня Егор Петрович Бушков, мещанин, имеющий четыре лошади и нанимающийся ямщиком у подрядчика, якута. Он и живет с последним в одной юрте; тут и жена его, и дети. Из дверей выглянула его дочь, лет одиннадцати, хорошенькая девочка, совершенно русская. “Как тебя зовут?” - спросил я. “Матреной, - сказал отец. - Она не говорит по-русски”, - прибавил он. “Мать у нее якутка?” “Нет, русская; а мы жили всё с якутами, так вот дети по-русски и не говорят”. Ох, еще сильна у нас страсть к иностранному: не по-французски, не по-английски, так хоть по-якутски пусть дети говорят! Отчего Егор Петрович Бушков живет на Ичугей-Муранской станции, отчего нанимается у якута и живет с ним в юрте - это его тайны, к которым я ключа не нашел» [19. Т. 2. С. 658-659]. Так, в истории персонажа гончаровского произведения Егора Петровича Бушкова с его семьей подтверждается идея гармоничного сосуществования и смешения русской культуры с культурами колонизуемых народов.
Соответственно, из этой позиции русских по отношению к туземному населению вырастает и принципиально иной тип колонизации: способность русской культуры не доминировать, а мирно сосуществовать и смешиваться с культурой колонизуемых народов. Выражалась такая позиция и в практике поощрения смешанных браков между русскими колонизаторами и туземцами. «Если западноевропейские ориенталисты заведомо считали людей Востока “органически” интеллектуально ограниченными в сравнении с европейцами, а политика западноевропейских империй не предполагала возможности и тем более желательности смешения населения, то русские востоковеды не считали “азиатов” менее одаренными, и не только не видели ничего дурного в смешанных браках, но воспринимали такое этническое смешение как неотъемлемую часть процесса формирования русской нации» [14. С. 396].
Так, Гончаров в очерк о Капской колонии включает рассказ о встрече с русским солдатом, попавшим в плен во время войны с Наполеоном и, по воле обстоятельств, оказавшимся в Африке. Он женился на африканке, в их браке родилось шесть детей. Гончаров не случайно повествует об этой семье, которую создали уроженка южной Африки и уроженец Орловской губернии; далее же автор приводит многочисленные примеры, свидетельствующие о национальном и социальном неравенстве между европейскими колонизаторами и туземным населением в Африке. Так, например, Гончаров описывает расовую дискриминацию в церкви: «Мы вошли в церковь черных. Проще ничего быть не может: деревянная, довольно большая зала, без всяких украшений, с хорами. Вдоль от алтаря до выхода в два ряда стояли скамьи грубой работы. Впереди, ближе к алтарю, было поставлено поперек церкви несколько скамеек получше. “А это для кого?” - спросил я. “Это для белых, которые бы вздумали прийти сюда”. - “Зачем это отличие в церкви? - заметил я” [19. Т. 1. С. 221]. Помимо различных мест внутри самой церкви, для африканцев и европейцев существуют отдельные церкви, и это вопреки базовой установке христианства о равенстве всех верующих перед Богом. В этом описании Гончаров с помощью одного глагола сумел выразить всю идею расового неравенства на Африканском континенте: глагол «вздуматься», означающий «неожиданно захотеться, прийти на ум» [26. С. 80] точно выражает смысл того, что автор стремится донести до читателя: европейцы практически не появляются в церквях для африканцев, а если какой-нибудь европеец посетит ее, то это, в изображении Гончарова, станет исключительным, из ряда вон выходящим событием.
Показателен также эпизод с описанием африканского отеля, которым владеют англичане. Гончаров с восхищением описывает архитектурные особенности английского отеля, делая особый акцент на лестнице как детали архитектуры: «Мы вошли в чистые, круглые, освещенные сверху сени с прекрасной деревянной лестницей и выходом прямо на дворик, с балконом. Двери направо в гостиную и налево в столовую были отворены настежь, с полуоткрытыми жалюзи и окнами. Везде сумрак и прохлада» [19. Т. 1. С. 136]. Тем не менее при ближайшем рассмотрении «прекрасная лестница» наделяется более глубоким символическим содержанием, она одновременно оказывается и лестницей расового и социального неравенства: на нижних ступеньках размещены «черные» туземцы, на верхних - «белые» колонизаторы. «У подъезда, на нижней ступеньке, встретил нас совсем черный слуга; потом слуга малаец, не совсем черный, но и не белый, с красным платком на голове; в сенях - служанка, англичанка, побелее; далее, на лестнице, - девушка лет 20, красавица, положительно белая, и, наконец, - старуха, хозяйка, nec plus ultra белая, то есть седая» [Там же. С. 135]. Такая иронически представленная автором градация цветовой гаммы от черного к белому отражает всю сущность социального неравенства между туземцами Африки и европейскими колонизаторами, характерную для африканского континента середины XIX в.
В сибирских главах, напротив, Гончаров отмечает социальное, экономическое и даже культурное равенство русского и коренного населения в Сибири, подтвержденное многочисленными сценами совместного проживания, работы, досуга русских, якутов, тунгусов и других коренных сибирских народов. Многие исследователи отмечают, что особенностью русской колонизации большинства новых территорий, в отличие от европейской, является ^противопоставление русского и коренного населения, «поскольку нерусское население во многих частях империи расселялось среди русских и юридически не отличалось от них ни с точки зрения социального статуса, ни в отношении привилегий или обязанностей, то специфический “имперский”, или “колониальный” характер государственного владычества является здесь не вполне очевидным » [15. С. 49].
В этом отношении показательна приведенная в главе «Обратный путь через Сибирь» сцена совместной работы русского и туземца, демонстрирующая образец равноправного взаимодействия колонизатора и представителя колонизуемого народа: «Я пробрался как-то сквозь чащу и увидел двух человек, сидевших верхом на обоих концах толстого бревна, которое понадобилось для какой-то починки на наших судах. Один высокого роста, красивый, с покойным, бесстрастным лицом: это из наших. Другой невысокий, смуглый, с волосами, похожими, и цветом и густотой, на медвежью шерсть, почти с плоским лицом и с выражением на нем стоического равнодушия: это - из туземцев. Наш пригласил его, вероятно, вместе заняться делом. Русский делал вырубку на бревне, а туземец сидел на другом конце, чтоб оно не шевелилось, и курил трубку. Щепки и осколки, как дождь, летели ему в лицо и в голову: он мигал мерно и ровно, не торопясь, всякий раз, когда горсть щепок попадала в глаза, и не думал отворотить головы, также не заботился вынимать осколков, которые попадали в медвежью шерсть и там оставались. Русский рубил сильно и глубоко вонзал топор в дерево. При всяком ударе у него отзывалось что-то в груди. Он кончил и передал топор туземцу, а тот передал ему трубку. Русский закурил и сел верхом на конец, а туземец стал рубить. Щепки и осколки полетели в глаза казаку; он, в свою очередь, стал мигать» [19. Т. 2. С. 627].
Приглашение к совместной работе, а не односторонняя эксплуатация, обмен топором и трубкой после рубки бревна свидетельствуют о совершенно уникальной (в противоположность европейскому колониализму) черте русского колониализма: о способности относиться к туземному населению как к равному. На наш взгляд, авторский выбор именно данных предметов символичен: топор является орудием труда, трубка ассоциируется с отдыхом. В художественном мире Гончарова вещи играют важную роль, ему свойственно создавать яркий художественный образ с помощью вещественной детали (например, халат Обломова, бакенбарды Захара, локти Агафьи Матвеевны и др.). Представляется, что в этом описании содержатся также аллюзии на историю колонизации североамериканских индейцев (с которой Гончаров, несомненно, был знаком), относящиеся к таким концептам, как «топор войны» и «трубка мира». Русские колонизаторы используют топор не для военных нужд, но для совместного труда, а после него выкуривают «трубку мира».
Размышляя во время путешествия о мировой жизни, Гончаров приходит к важному выводу: «хозяин исторической сцены - капиталист» [1. С. 29]. Этот вывод воплотился в ярком и самобытном образе английского купца-колонизатора, который «становится символом международной торговли, промышленности, колониальной политики» [Там же. С. 31], встречаемого Гончаровым во всех английских колониях, начиная с Африки и заканчивая Азией. Образ английской колонии и британского купца-колонизатора лейтмотивом проходит через всю сюжетную канву «Фрегата “Паллада”». «The sense that he is setting out to a world created, owned, and maintained, essentially, by England is evident in the images of Englishmen that persistently dot the Goncharov's landscape» («Чувство, что он отправляется в мир, фактически созданный, хранимый и управляемый Англией, очевидно в образах англичан, которые постоянно встречаются Гончарову в его путешествии») [4. С. 25]. Соответственно, путешествие Гончарова, по сути, является «путешествием русского в мир англичан», и автор, будучи образованным путешественником и чиновником Министерства иностранных дел, объективно отмечает сложившееся к середине XIX в. положение вещей - безусловное мировое превосходство Британской державы. Сам фрегат «Паллада», мощное судно, в ореоле былой славы, но постепенно дряхлеющее и разваливающееся, является символом существующего мирового порядка того времени и положения России в нем, конкурирующей с Британской империей за главенствующее положение в мире.
В своем письме к А. С. Норову от 20 сентября / 2 октября 1853 г. Гончаров описывает азиатские колонии Британии следующим образом: «Сингапур и Гонконг - два новые и живые создания силы воли и энергии англичан. Везде памятники неимоверных усилий, гигантских работ, везде цивилизация, торговля и комфорт, особенно торговля. в Сингапуре 40 тыс. китайцев и 20 тыс. индийцев и малайцев говорят по-английски, торгуют английским товарами, покупают и продают на английскую монету. и над всем этим носится холодное, покойное и разумное могущество английского духа. Англичан всего четыреста человек там, но они господа, а 60 тыс. их покорнейшие слуги » [21. С. 682]. Англичане используют разные способы колонизации туземцев: религиозное просвещение, торговля, покорение силой оружия, приобщение аборигенов к роскоши и комфорту. При этом английские колонизаторы, используя два главных инструмента колонизации: религию и материальные ценности - стремятся покорить туземцев и переделать их по своему образу и подобию.
В образе английского купца-колонизатора нет героизма, величественности, физической силы: « И какой это образ! Не блистающий красотою, не с атрибутами силы, не с искрой демонского огня в глазах, не с мечом, не в короне, а просто в черном фраке, в круглой шляпе, в белом жилете, с зонтиком в руках. Но образ этот властвует в мире над умами и страстями. Он всюду: я видел его в Англии - на улице, за прилавком магазина, в законодательной палате, на бирже. тот же образ; холодным и строгим взглядом следил он, как толпы смуглых жителей юга добывали, обливаясь потом, драгоценный сок своей почвы, как катили бочки к берегу и усылали вдаль, получая за это от повелителей право есть хлеб своей земли. Я видел его на песках Африки, следящего за работой негров, на плантациях Индии и Китая, среди тюков чаю, взглядом и словом, на своем родном языке, повелевающего народами, кораблями, пушками, двигающего необъятными естественными силами природы Везде и всюду этот образ английского купца носится над стихиями, над трудом человека, торжествует над природой!» [19. Т. 1. С. 15]. Гончаров организует описание этого образа антитезами и параллелями: тепло и ласково синее небо Мадеры, но холодно и повелительно глядят синие глаза англичан; отсутствие героизма, силы и огня в образе купца компенсируется спокойствием, обыденностью и вездесущностью «знакомых образов»; голубые волны и яркие краски зелени на Мадере контрастируют с черным платьем колонизаторов. Глаголы, использованные в описании образа колонизатора-господина: властвовать, повелевать, двигать естественными силами природы, носиться над стихиями, торжествовать над природой.