При этом основной для русских имперских властей являлась «культуртрегерская установка: освоение имперской периферии мыслилось как приобщение новых земель к интеллектуальным и материальным благам европейской цивилизации» [18. С. 280]. Соответственно, русификация местного населения и изменение его национальной и культурной идентичности являлись обязательным условием для социального и культурного развития колонизуемых имперских окраин. Тем не менее некоторые исследователи (Т. Баррет [23], К. Клэй [24] и В. Сандерленд [25]), изучая сложную палитру взаимоотношений между русскими колонизаторами-поселенцами и местным населением, отмечают, что иногда в результате таких взаимоотношений русские отказывались от собственной национальной идентичности и усваивали идентичность местного населения. При этом В. Сандерленд в своих исследованиях, помимо исторических, этнографических и географических источников, ссылается также и на художественное произведение - «Фрегат “Паллада”» И. А. Гончарова.
Наряду с этим имел место и обратный процесс: нерусские народности вместе с принятием православия усваивали религиозную и культурную идентичность русского народа. В связи с этим П. Верт отмечает, что «некоторые нерусские народности сочли православное христианство достаточно заманчивым с точки зрения возможности приобретения знаний, грамотности, овладения русским языком и тем самым вызвали значительные изменения религиозной самоидентификации и интеллектуального кругозора» [15. С. 65]. С принятием православия представители нерусских народностей положительно оценивали свои перспективы дальнейшего существования в рамках Российской империи. Исследователи S.S. Lim и R.D. Clark также отмечают, что православие - весьма гармоничная форма сглаживания противоречий между колонизаторами и туземцами в Сибири [4].
Саидовский постулат об опосредующей категории восприятия чужого пространства через призму своего, безусловно, актуален для «Фрегата «Паллада”». Наблюдая иные формы жизни и рефлексируя над чужими культурами, Гончаров в своих сравнениях и противопоставлениях ищет и формирует черты собственно русской идентичности, создавая при этом и Россию и ее собственный Восток - Русскую Сибирь: « the Russian traveler's encounters with various others - English, African, Japanese, Chinese, American, Ryukyu, Korean - ultimately lead to contemplation of the self: Goncharov's Frigate Pallada highlights the extent to which a sense of Russian national identity is possible only when reflected and measured against these others. («Русский путешественник встречает других: англичан, африканцев, японцев, китайцев, американцев, корейцев, жителей островов Рюкю и это, в конце концов, приводит к размышлениям над собой. «Фрегат «Паллада”» И. А. Гончарова подчеркивает степень, в которой чувство русской национальной идентичности возможно только в том случае, если оно отражено и оценено с учётом вышеперечисленных других» (здесь и далее перевод мой. - С.К.) [4. С. 37].
Именно таков основной подход Гончарова во «Фрегате “Паллада”» - воспринимать чужое пространство через проекцию пространства своего, близкого и знакомого, это его авторское и человеческое видение мира: «Увижу новое, чужое и сейчас в уме прикину на свой аршин. Я ведь уж сказал вам, что искомый результат путешествия - это параллель между чужим и своим» [19. Т. 1. С. 66-67]. Отсюда характерны частые сравнения чужих реалий с собственными. Например, чтобы передать читателю особенности традиционных нарядов португалок, Гончаров сравнивает их с русскими деревенскими женщинами: «Нам попадались всё рослые португальцы. Женщины, особенно старые, повязаны платками и в этом наряде - точь-в-точь наши деревенские бабы» [19. Т. 1. С. 95].
В подробном описании якутской юрты как бытовой детали чужого колонизуемого пространства подтверждается постоянное внимание автора к чужому быту и культуре на протяжении всего путешествия: «Я думал хуже о юртах, воображая их чем-то вроде звериных нор; а это та же бревенчатая изба, только бревна, составляющие стену, ставятся вертикально; притом она без клопов и тараканов, с двумя каминами; дым идет в крышу; лавки чистые» [Там же. Т. 2. С. 641].
Или достаточно пренебрежительное сравнение Национальной картинной галереи Лондона всего лишь с прихожей Санкт-Петербургского Эрмитажа: « я успел осмотреть национальную картинную галерею, которая величиною будет с прихожую нашего Эрмитажа» [Там же. Т. 1. С. 42-43].
Наблюдая в Маниле сцену гуляния испанской публики на кальсадо, Гончаров вопрошает: «Где это я? Под Новинским или в Екатерингофе 1-го мая?» [Там же. Т. 2. С. 541]. Автор ссылается на знаменитые места в России, отведенные для народных гуляний на большие праздники в Москве (близ Новинского монастыря) и Петербурге (Екатерингоф - парковая зона на западной стороне Петербурга). Далее автор приходит к выводу, что Манила с ее знаменитым кальсадо - «это та же Москва, Петербург, Берлин, Париж и т.д.» [Там же].
И наиболее обобщенное и типичное сравнение «своего» и «чужого» делает автор в главе «Шанхай», сравнивая русскую и китайскую провинциальные народные ярмарки. «Мне показалось, что я вдруг очутился на каком-нибудь нашем московском толкучем рынке или на ярмарке губернского города, вдалеке от Петербурга, где еще не завелись ни широкие улицы, ни магазины; где в одном месте и торгуют, и готовят кушанье, где продают шелковый товар в лавочке, между кипящим огромным самоваром и кучей кренделей, где рядом помещаются лавка с фруктами и лавка с лаптями или хомутами. Разница в подробностях: у нас деготь и лыко - здесь шелк и чай; у нас груды деревянной и фаянсовой посуды здесь фарфор. Но китайская простонародная кухня обилием блюд, видом, вонью и затейливостью перещеголяла нашу А вон пронесли двое покойника, не на плечах, как у нас, а на руках <.> Разносчики кричат, как и у нас» [Там же. С. 416-417].
Подобные гончаровские сравнения якутской юрты с русской избой, традиционной одежды русских и португальских женщин, а также русского и британского музеев, русских и европейских городов, китайской и русской ярмарки демонстрирует авторское восприятие чужого пространства через призму пространства своего.
В этой связи справедливо замечание Е. Г. Новиковой, что «центральная тема всего гончаровского кругосветного путешествия - экзотичность, “инаковость” описываемых им локусов и пространств» [20. С. 93]. Данная авторская установка на «другое», «чужое» воплотилась и в его восприятии и изображении Сибири. Для Гончарова Сибирь середины XIX в. - такая же колония Российской империи, как Сингапур и Гонконг для Британской империи. С точки зрения Е.Г. Новиковой, «Сибирь во «Фрегате “Паллада”» - это экзотический “чужой” мир, который России, по примеру других западных стран на Востоке, надлежит эффективно колонизовать и цивилизовать» [20. С. 98]. Соответственно, Сибирь в гончаровском произведении выступает восточным пространством, которое Россия успешно колонизует. При этом сам процесс колонизации Сибири Гончаров вписывает в общемировой контекст и сравнивает с английскими колониями: «Туда стекается народ: предметов потребления надобится всё больше и больше, обозы идут чаще из Иркутска на прииски и обратно - и формируется центр сильного народонаселения и деятельности. Та же история, что в Калифорнии, в Австралии» [19. Т. 2. С. 702].
Пространство Сибири видится Гончарову пустынным, скучным, глухим и унылым, автор часто использует такие эпитеты, как «унылый», «скучный», «пустынный», «глухой», «печальный» и т. д.: «Пустыни, пустыни и пустыни, девственные, если хотите, но скучные и унылые» [Там же. С. 642]. Авторский прием лексического повтора (троекратное повторение слова «пустыня») усиливает читательское впечатление об обширности и пустынности сибирского края. Сибирь видится Гончарову практически незаселенной: «Нигде ни признака жилья, ни встречи с кем-нибудь» [Там же. С. 641].
Вот как воспринимает Гончаров берега Татарского пролива, очевидно, как чужого и незнакомого пространства: «Что это за край; где мы? сам не знаю, да и никто не знает: кто тут бывал и кто пойдет в эту дичь и глушь? Кто тут живет? что за народ? Народов много, а не живет никто» [Там же. С. 625].
Пространство Сибири видится автору собственным русским Востоком, по его мысли, это все же Русь, хотя и сибирская Русь: «to Goncharov desolate, uncultivated lands of Siberia are Russia's own Orient» («Для Гончарова безлюдные, неосвоенные земли Сибири являются собственно русским Востоком») [4. С. 35]. Гончаров рисует в произведении также собственные перспективы русификации сибирского края: «Много и русского и нерусского, что со временем будет тоже русское» [19. Т. 2. С. 674].
У Гончарова как типичного представителя русской интеллигенции XIX в., разделявшего идеи господствовавшего тогда европоцентризма и культурного превосходства Запада над Востоком, похожее отношение к колонизованным туземцам как к нациям, находящимся на более низкой, чем европейцы, ступени развития. Так, в письме к Е. П. и Н. А. Майковым от 15 июля 1854 г. Гончаров соотносит колонизованных европейцами туземцев с южными растениями и оценивает их даже ниже, чем местную флору: « эти бананы, пальмы да ананасы у себя дома, вся эта аристократия природы, и плебеи ее - негры, малайцы, индийцы» [21. С. 695].
Но при этом Гончаров со свойственным ему гуманизмом, наблюдая заключенных в английскую тюрьму и содержавшихся в невыносимых условиях представителей африканского племени бушменов, загнанных, забитых людей, казавшихся ему «старичками, хотя им было не более как по тридцати лет», сочувственно восклицает: «И это мой брат, ближний!» [19. Т. 1. С. 206]. Несмотря на их неприглядную внешность, неблагозвучный язык и внешний вид, вызывающий зоологические ассоциации, Гончаров признает африканцев равными себе, называя их братьями, ближними: «Перед нами стояло существо, едва имевшее подобие человека, ростом с обезьяну. Я давно слышал, что язык бушменов весь состоит из смеси гортанных звуков с прищелкиванием языка и потому недоступен для письменного выражения. <.> Совершенно звериный способ объясняться! “И это мой брат, ближний!” - думал я, болезненно наблюдая это какое-то недосозданное, жалкое существо» [Там же]. Данное эмоциональное, полное душевной боли восклицание ярко свидетельствует о гуманизме Гончарова, осуждающего господствующую в европейских колониях идею безусловного превосходства европейских колонизаторов над туземцами. Гуманизм Гончарова выражен также и в его искреннем желании хоть чем-нибудь помочь арестантам, хоть как-то облегчить их пребывание в жестких условиях тюремного режима: «Я спросил, можно ли, как это у нас водится, дать денег арестантам, но мне отвечали, что это строго запрещено» [Там же. С. 207]. Так, к большому сожалению автора, английский колониальный режим не приемлет русские традиции гуманизма и сострадания к страждущим. Над английским же гуманизмом, в свою очередь, Гончаров едко иронизирует, описывая эпизод «гуманного» изменения формы наказания для плененного кафрского вождя Сейоло: «Он взят в плен в нынешнюю войну. Его следовало повесить, но губернатор смягчил приговор, заменив смертную казнь заключением» [Там же. С. 239]. Как уже говорилось выше, условия содержания туземных арестантов в тюрьме видятся автору невыносимыми, поэтому изменение смертной казни на более гуманное, с точки зрения английской колониальной администрации, тюремное заключение представляется Гончарову весьма сомнительным.
Гончаров считает «дикими» и колонизуемые русскими народы Сибири. В русской Сибири автор также помещает коренное население в одну плоскость с животными и насекомыми, тем самым выражая собственное отношение к их низкому уровню цивилизации: «Тут дикари всех родов, звери, начиная от черных и белых медведей до клопов и блох включительно» [Там же. Т. 2. С. 633].
В гончаровском интересе к проблемам прогресса и цивилизации одновременно прослеживается и поиск новых форм взаимодействия Запада и Востока. В этой связи, «Goncharov's travelogue can be read as an account of how Europe and Asia (and to a lesser extent also Africa) meet and intersect in the context of the growth of industrialization, colonial expansion, overseas trade, and nationalist visions» («Травелог Гончарова прочитывается в качестве доклада о том, как Европа и Азия (а также Африка в меньшей степени) встречаются и пересекаются в контексте индустриального роста, колониальной экспансии, внешней торговли и националистических воззрений» [4. С. 21]. Что же касается отношения Гончарова к западной цивилизации, то « во «Фрегате “Паллада”» она <цивилизация. - С.К.> предстает напористой, агрессивной, порой наглой, но, тем не менее, неизбежной и неотвратимой и, в конечном счете, полезной» [22. С. 96]. Кроме того, Гончаров реалистично и объективно изображает как приобщение Востока к цивилизации, так и попытки остаться от нее в стороне. С его точки зрения, в цивилизаторской практике западного колониализма наряду с негативными, есть и положительные аспекты: его описания Мадеры, Капской колонии, Гонконга, Сингапура; поэтому, по мнению автора, попытки искусственно отгородиться от цивилизации (например, Япония) ведут к отставанию народа в культурном и материальном развитии.
Гончаров, безусловно, был просветителем и сторонником прогресса и цивилизации, он понимал ценность «чужого» и активно изучал чужие нравы и обычаи. Он искренне желал странам Востока преодоления закрытости, знакомства с мировой цивилизацией, развития, индустриализации, но не по английскому типу, по которому человек постепенно превращается в бездушную машину.
Примечательно, что с цивилизацией у Гончарова из всех упоминаемых в книге колонизаторских наций (голландцы, испанцы, немцы, русские) ассоциируются именно англичане: «Успеху англичан, или, лучше сказать, успеху цивилизации» [19. Т. 1. С. 167]. Так, при описании Капской колонии автор делает заключение о господстве в ней английской нации: «Нужно ли говорить, кто хозяева в колонии? конечно, европейцы, и из европейцев, конечно, англичане» [Там же. С. 158]. Для усиления восприятия роли англичан как ведущей колонизаторской нации в мире Гончаров использует свой излюбленный художественный прием - лексический повтор: «Я проехал сквозь ряд португальцев и англичан - на Мадере и островах Зеленого Мыса; голландцев, негров, готтентотов и опять англичан - на мысе Доброй Надежды; малайцев, индусов и ... англичан - в Малайском архипелаге и Китае» [Там же. С. 14]. Сначала Гончаров просто называет англичан, во второй раз делает экспрессивный акцент на наречии «опять», а в третий раз использует многоточие для усиления общего впечатления.