Сайты и путеводители Таормины [10; 17] указывают на несколько наиболее известных «именных» городских храмов. Это Собор Святителя Николая [33; 34] на центральной площади (Dom San Nikolo, 1400). Построен он на месте одной из первых таорминских церквей. Это храм во имя Блаженного Августина [35; 36; 37] (San Agostino, тоже XV век). Возведён он в благодарность за избавление города от чумы. Это церковь в честь епископа и покровителя города Священномуче- ника Панкратия [38] (San Pancrates, II половина XVI в.). Наконец, это церковь на вершине горы Тавр - «Божия Матерь в скале» (Madonna della Rocca, 1648).
Какое отношение имеют эти святые - и их жития - к жизни А.А.?
Св. Николай помогал отчаявшимся: невинно арестованным, осужденным и даже приговорённым к казни. Разве это не судьбы людей из ближнего круга А.А.? Разве не их она запечатлела в своей лирике и «Реквиеме»?
Св. Панкратий - ученик Апостола Петра, рукоположенный им в епископы. Но исполнял он не должность, а миссию, и её он выполнил ценой своей жизни и смерти: язычники заманили его и убили. Вероятно, об их замысле нетрудно было догадаться. Но не думал ли Панкратий о тех, кого его проповедь (а тем паче, его смерть) могла духовно укрепить? И не думала ли о том же А.А., мучительно размышляя над евангельским Молением о Чаше?
Блаженный Августин ближе всех стоял к людям типа Ахматовой. Блестящий ритор, филолог, философ. Автор полутрактата-полупоэмы в прозе «О граде Божием» и первого новоевропейского дневника - «Исповеди». Всё это - характеристика Августина в «мирских» терминах. В терминах духовных его Небесный град - это реальное видЕние, его исповедь - это реальная очная ставка человека со своей совестью.
Чужд ли подобный опыт А.А.?
«Серийные» аресты, допросы «с пристрастием» и ликвидации новомучеников ХХ века, запечатлённые в ахматовских воспоминаниях и «Реквиеме», вполне накладываются на «серийные» пытки и ликвидации первомучеников- христиан первых веков нашей эры. Так, современниками Св. Панкратия по «серийному» мученичеству были Св. Маркелл, Епископ Сицилийский (Сикелийский), и Св. Филагрий, Епископ Кипрейский. Все трое - I век н.э.; у всех троих тот же день памяти - 9 февраля по ст.ст. Тройное «гроно» средиземноморских священномучеников (все - ученики апостола Петра) высоким духом и трагической судьбой перекликаются с «п'ятірним гроном» (М. Драй-Хмара) украинских поэтов- неоклассиков ХХ века из Киева, трое из которых тоже погибли - на Соловках и на Колыме.
При вручении сицилийской премии Ахматова выбрала для ответного выступления стихи о Музе, диктовавшей Данте «страницы Ада». А ведь Дан- тов Ад - не литературное «описание», пускай гениальное. Он - документ реального человеческого покаяния. Реального переживания адских ужасов. Если угодно, это средневековый «Архипелаг ГУЛАГ», - только тот, где невиновных нет... Не поэтому ли Александр Твардовский, сын крестьянского (и репрессантского) белорусского рода, слушал строки Ахматовой о Данте НЕ ТАК, как слушают тексты «художественной литературы»?..
Высшая из возможных встреч А.А. на сицилийской земле - это встреча с Via Dolorosa, Крёстным Путём, и с Madonna della Rocca, «Богоматерью в скале». Усталая, больная сердечница, - Анна Андреевна откажется в Риме даже от экскурсии по этрусским местам и от поездки к мемориальному дому Джакомо Леопади, чьи стихи она переводила. Едва ли она смогла бы подняться пешком и по таорминской Via Dolorosa. Но этот путь, этот храм, эта Мать, отдавшая Сына на смерть ради спасения людей, сами воочию предстали перед нею.
6. Цвета судьбы
Как мы помним, один из духовных наставников А.А. в Сицилии - Блаженный Августин. Недаром его именем назван храм в Таормине, на ахматовском маршруте. Но и сам по себе Августин веками был, так сказать, «святым интеллигенции».
Житие Св. Августина - не житие «готового святого», ни даже «готового христианина». Он лично прошёл через многие испытания, близкие последующим интеллектуалам. Античная философия, античная героика, античное искусство долго ослепляли и очаровывали юного Августина. Подобно этому блеск и риск литературных, философских, религиозных исканий Серебряного века десятилетиями соблазнял А.А. То, что театральный веер этого века - сломанный, а запах его не только сладкий, но и страшный, - она осознала лишь в «Поэме без героя» и далее. Аскеза позднего Августина сродни аскезе и страдальчеству ахматовского «Реквиема». Вот отчего и Августинов «Град Божий», и Августинова «Исповедь» в мире Ахматовой прочитываются как некий сверхтекст о «полной гибели всерьёз» (Б. Пастернак). Но ведь и о полном спасении всерьёз! В этих текстах возникает не риторика блестящего витии, а реальные видения реального страдальца-исповедника. Так происходит и с ахматовским Крымом.
Четыре цвета окрашивают и ахматовский Крым 1916 года, и ахматовский Рим года 1964-го. Это цвета красный (алый) и золотой - колоративы страсти и власти, царственности и жертвенности, кровоточащей сиюминутности и всепреодолевающей вечности. А рядом - чернота (тень, скорбь, потери, смерть) и белизна (чистый лист творческих замыслов, но и снег, седина, тоже потери, тоже смерти).
Существует бахчисарайское ахматовское видение («Вновь подарен мне дремотой...», 1916). В нём Ахматова заявляет, что видит сквозь эту дремоту «золотой Бахчисарай» своей последней крымской встречи с одним из главных лирических героев её «серебряной» юности - Николаем Недоброво. Их неделя в Бахчисарае описана как священнодействие и волшебство, когда в былой столице Ханства, столице Крыма - вечного Юго-Востока - вечно длится встреча-прощание двоих, в присутствии третьей - Царицы Осени.
Это золотое видение озаряет все сутки бахчисарайского цикла: и «пёстрый» день, и багряный закат, и надвигающееся «царство тени», куда уходит не только «утешный» друг, а и всё молодое прошлое «легендарного» века и его поэтов: и поэта-мужчины (Н.Н.), и поэта-женщины (А.А.).
Почти через 50 лет, в надписи 1964 года на книге своих стихов, подаренной молодому переводчику А.А. и её гиду по Риму, Карло Риччо, Ахматова назовёт 6 декабря (по старому стилю - день Св. Николая «зимнего», по новому стилю - день Св. Александра Невского, покровителя Петербурга) - «золотым днём» [29, с. 801].
Перед нами не просто цветовое совпадение с Бахчисараем. «Золотой» римский день охватывает и блаженное стояние А.А. на площади Св. Петра, в толпе паломников, и полуденный колокольный звон собора, и слёзы потрясённой А.А., замеченные её гидом. А ещё глубже - в лейтмотивном «золотом» эпитете скрыты и другие композиционные параллели. Молодой друг, поэт Николай Недоброво в Бахчисарае - молодой друг, поэт- переводчик Карло Риччо в Риме. Экстаз бахчисарайской ночи («звёздный рай») - экстаз римского полдня. Прощание навеки с райским Бахчисараем и его «утешным» спутником - прощание навеки с райским Римом и его «милым» провожатым. (Ибо не могла А.А. не понимать: и по возрасту, и по установкам «советского» официоза она вряд ли попадёт в Италию ещё раз).
Вернёмся теперь к двум другим колоративам, оставшимся пока за скобками: к алому и белому цветам.
Алый («розово-алый») цвет пронизывает - прямо или косвенно - всю бахчисарайскую исповедь-видение А.А. Беседы Его и Её происходят у «воды», окаймлённой «пёстрой» стеной. Реконструкция бахчисарайских маршрутов этой пары [21] указывает: «задумчивая вода», вероятнее всего, - это бассейн на территории Ханского дворцового комплекса. А «пестрота» вокруг - это (с учётом осени) вьющийся по стене виноград, чьи листья приобрели все оттенки красного. У американского поэта Эдвина Робинсона (1869-1935) в любимом стихотворении президента США Теодора Рузвельта (1858-1919) «Льюк Хавергол» - «виноград багряный кольца вьёт» и шуршит его «мёртвая листва» [39]. У Ахматовой красная листва - не во дворце, а на ступенях города - как раз не мертва. Это листья крымского дубильного и красильного растения - сумаха. Их собирает и приносит в подоле (подобно крымским татаркам) сама Осень. Приносит - и осыпает ими ступени, «где прощались мы с тобой». А за кадром, в сознании читателя возникал ахматовский «красный кленовый лист», заложенный в Библии на гимне любви - «Песне песней».
Понятно тогда, почему в итальянских заметках А.А. упомянет «розово-алый» закат, провожавший её при отъезде из Бахчисарая (1916), на фоне такого же цвета заката, встречавшего её при подъезде к Риму (1964). Совпадение вызвало в памяти умершего друга Николая Недоброво, и не его одного. Полагаем - на основании всего ахматовского цветовидения, - что эта алая палитра говорит не только о страсти и о расставании двоих. Это вдобавок нахлынувшая память о расставании с Крымом. Крымом как частью биографии нескольких поколений семьи Горенко и даже частью всего Серебряного века, и «календарного», и «легендарного».
Похоже, пребывание в Сицилии, «сицилийская вечерня» (по названию оперы Джузеппе Верди), обернулась для Ахматовой «сицилийским отпустом». Присутствием рядом заново, но и отпусканием в мир иной целого сонма родных и друзей, возлюбленных и «товарищей в искусстве дивном».
В 1960-е годы, в письмах к Анатолию Нейману из больницы, после очередного, каждый раз более тяжкого сердечного приступа, А.А. говорит как раз не о смерти, а о посмертии. О том, как они будут продолжать жить вдвоём, петь пташками в клетке (слова Короля Лира, обращенные к мёртвой Корделии). Она же, эта Смерть-Посмертие, - незримо, но внятно, в цветовых ассоциациях, - сопровождает короткое - ликующее и плачущее - итальянское путешествие поэта: «А как музыка зазвучала / И очнулась вокруг зима, / Стало ясно, что у причала / Государыня-смерть сама» [40, т. 2, кн. 2, с. 238].
Вместе с Нею в итальянский мир Ахматовой входит «предзимний» царскосельский Пушкин: ещё одно прощание А.А. с ещё одним действующим лицом её собственной биографии. И - прощание с ещё одной «серебряной» любовью, которой А.А. посвятила самое большое число «адресных» стихов: 17 в сборнике «Белая стая» и 14 в сборнике «Подорожник» [40, т. 1, с. 803].
Этот сюжет «ведёт» у Ахматовой белизна.
Цветовой код Пушкин задал в повести «Капитанская дочка» (глава «Суд»). Пейзаж Царского Села начинается у него с ясного утра, с восходящего солнца, с вершин лип, «пожелтевших уже под свежим дыханием осени». (Заметим: желтизна здесь есть, золота нет; ср. «В багрец и в золото одетые леса» у того же Пушкина, тоже осеннего, но в другом тексте, «Осень»). Далее в повести рисуется сияющее озеро (без колоративов); далее - лебеди, которые «важно выплывали» (опять царственность, и опять без колоратива, хотя белизна лебедей уже прямо подразумевается). Но вот появляется «белая собачка» и - в тон ей - дама «в белом утреннем платье». Следует известный диалог Дамы в белом (императрицы Екатерины II инкогнито) с Машей Мироновой. За диалогом идёт чтение письма, в котором содержится Машино прошение о помиловании жениха (белая бумага!), и развязка.
Последний раз (письмо на письмо!) «собственноручное письмо Екатерины II» мелькнёт «за стеклом и в рамке» дома Гринёвых. В письме - «похвалы уму и сердцу» Маши, но нет ни слова о том, как же «устроила» императрица обещанное Машино «состояние»? А никак. Потомки Гринёвых живут во флигеле, в глухом селе, «принадлежащем десятерым помещикам». Белизна великодержавной милости оказалась пустым местом. Место это заранее предсказал «длинный ряд пустых, великолепных комнат» императорского дворца, через которые когда-то камер-лакей вёл «устрашённую» Машу.
С кем же связана белизна в личной исповеди - лирическом цикле А.А.? Лейтмотивным цветом белый становится в сюжете Анны Ахматовой и Бориса Анрепа.
Белизна вторгается даже в акростих, составленный из имени и фамилии Б.А.: «С покатых гор ползут снега, / А я белей, чем снег <...>» [40, т. 1, с. 257]. Ту же белизну встречаем в стихах о Духовом дне, когда Героиня ожидает Друга: «За окном крылами веет / Белый, белый Духов день <.> / Помоги моей тревоге, / Белый, белый Духов день!» [40, т. 1, с. 265].
Белый в этом лирическом цикле - не цвет пустоты, а цвет полноты. Это присутствие Света, объединяющего все цвета; Духа, объемлющего все чувства, поднимая своими крылами их на высоту священного празднества.
Знаменательно: и в этом «белом цикле» исповедь любви - снова и снова - прорастает видением Крыма.
В стихах о Духовом дне отразилась херсонесская хроника. А.А. вспоминала: «В Херсонесе три года ждала от него письма. Три года каждый день, по жаре, за несколько вёрст ходила на почту, и письма так и не получила» [41, т. 1, с. 21]. Стихи повествуют об этом так: «Всё мне дальний берег снится, / Камни, башни и песок. // На одну из этих башен / Я взойду, встречая свет.» [40, т. 1, с. 265]. Херсонесский характер этого пейзажа нельзя не заметить и не отметить. Стихотворение датировано 1916 годом - оно практически синхронно стихотворению бахчисарайскому, отличаясь по локальным реалиям, но не по общекрымской привязке.
Так сложился «цветовой квадрат» Ахматовой. Все четыре ключевых цвета стали центрами, притягивающими персонажей, сюжеты, жанры - даже тексты разных жанров: устные ахматовские рассказы-»пластинки», письменные заметки, стихи, изданные и/или положенные в ящик. В сицилийско-итальянском контексте некоторые из этих цветов будут трансформированы. Белый уйдёт в подтекст: в лейтмотив светлого камня статуй, храмов и т.п. Чёрный заменится на лейтмотив радостных ночей (с гостями, поездками, рецитацией стихов). Но доминантные цвета всё же останутся дежурить на окраине таормино-римских пейзажей А.А. Их допуск в её стихи и в её биографию ещё произойдёт - и произойдёт снова уже скоро [42].