Публикуя эти данные, журнал Государственных имуществ справедливо замечал: «Это превосходство колоний … над прочими губерниям объясняется обилием земли и привольным вообще положением земледельца, и тем, что ни колонисты, ни население Бессарабии не ставят рекрутов натурою» [14,19]. Население колоний за период (1838 - 1854 гг.) увеличилось: в Поволжье - со 121 067 чел. до 175 177; в Южном крае - с 147,2 тыс. до 220,3 тыс. [4, 87].
Характер переселения государственных крестьян из малоземельных районов, их обустройство на новом месте разительно отличался от тех условий, при которых происходило переселение и водворение выходцев из германских княжеств. 25 июня 1781 г. Правительствующий Сенат получил Указ императрицы Екатерины о переселении 24 тыс. крестьян, находившихся в ведении Коллегии экономии, т. е. государственных крестьян, «на порожние земли» Азовской и Новороссийской губерний. Переселенцев освободили от податей на полтора года, причем, в течение этого срока плата податей возлагалась на жителей селений исхода - на односельчан. В Кавказскую губернию в 1784 г. были переселены на этих же условиях 4,4 тыс. государственных крестьян, в том числе: из наместничества Тамбовского - 790 человек, Курского - 2649, Пензенской - 564, Воронежской - 4312 [13, 19].
Итак, немецкие иммигранты освобождались от податей и всякого рода повинностей на 30 лет, государственные «природно-подданные» переселенцы - на полтора года, причем этими мизерными льготами, которые и льготами-то нельзя назвать, русские одаривались Правительством на протяжении последующих 40 лет. В 1824 г. было принято новое положение о переселении малоземельных крестьян: освобождение на 3 года от платежа податей, исправления всяких повинностей, не исключая рекрутских; на обустройство выдавалось 50 руб. где есть лес, 100 руб. - где леса нет [13, 19], обустройство немецких колонистов, как отмечалось выше, обходилось в среднем в 5000 рублей.
Немецкие переселенцы получали при водворении 30 десятин земли, меннониты в Новороссии по 60 - 65 десятин; «природно-подданные» обеспечивались наделами в 2 - 3 раза меньше по площади, независимо от численности семьи. В 1838 - 1852 гг. из Великороссийских и Малороссийских губерний выбыло на переселение 141,3 тыс. государственных крестьян, в том числе: из Харьковской - 23 тыс., Полтавской - 22,1 тыс., Воронежской - 19,3 тыс. Они получили на месте поселения по 8 - 15 десятин земли [13а, 17-20].
Александр Клаус - честный, добросовестный исследователь, писал по поводу этих контрастов: «Льготы, права и преимущества составляют предмет справедливой зависти русского крестьянина…». Исследователь указывает на предпосылки унизительного положения русского хлебопашца: «Крепостные крестьяне по понятиям огромного большинства нашего образованного общества в полном смысле слова были… не иное что, как безответные подлые рабы - холопы с потрясающей душу судьбою» [13, 17-20].
В эпоху реформ Россия вступила в середине XIX в. В 1861 г. было ликвидировано крепостное право. Преобразования коснулись и немецких и менонитских колонистов. 16 июня 1871 г. Александр II утвердил Правила об устройстве поселян-собственников (бывших колонистов), водворенных на казенных землях в губерниях: Санкт-Петербургской, Новгородской, Самарской, Саратовской, Воронежской, Черниговской, Полтавской, Екатеринославской, Херсонской, Таврической и в области Бессарабской. Бывшие колонии переходили в ведение губернских и уездных, а также местных по крестьянским делам учреждений. Этим решением вчерашних колонистов причислили к разряду крестьян-собственников, с сохранением личных преимуществ, которыми они традиционно пользовались.
Каждый из колонистских округов был преобразован в особую волость, которая была этнической по составу и религиозной по принадлежности. Селение, которое, по дальности расстояния, не могло войти в состав вновь образуемой немецкой волости, составляло особую волость, если в нем числилось около 300 или более ревизских душ [11, 508]. В «Правилах об устройстве поселян-собственников…» отдельный пункт был посвящен поземельному устройству бывших колонистов, «водворенных на казенных землях». Сельские общества поселян-собственников сохраняли все предоставленные им в надел и состоящие в их постоянном пользовании земли и угодья.
Каковы результаты колонизационной политики, инициированной императрицей Екатериной II, и осуществленной за счет привлечения трудовых ресурсов европейских стран, преимущественно из германских земель?
За исторический период 1763 - 1863 гг. в Россию прибыло 100 тыс. иммигрантов, в основном из Германии. Они создали на дарованных землях 549 колоний, в том числе: в Саратовской губернии - 58, Самарской - 131, в Херсонской - 47, Екатеринославской 53, Таврической - 165 и т. д. [8, 109-111]. Немцам и меннонитам были выделены обширные угодья: к середине XIX в. в их собственности находились: в Поволжье 1,4 млн. десятин, в Причерноморье - 0,6 млн. Высокая рождаемость, возможность приобретения новых земельных наделов вызвали бурный рост строительства дочерних колоний: в Причерноморье возникло 1400 дочерних колоний, в Поволжье 440, в Сибири 500. В совокупности земельная собственность немцев составляла в России к концу исследуемого периода 13,4 млн. га [2, 46-48].
С точки зрения политического, социального статуса немецкие колонисты представляли собой уникальную категорию крестьянского населения России [2, 46-48] [10]. Главное их отличие от русских и украинских крестьян заключалось в том, что немцы были свободными гражданами. Заботами Екатерины они оказались вне крепостнической системы, в тисках которой на протяжении столетий погибали не менее трудолюбивые и талантливые крестьяне из великороссов и малороссов. Ни один колонист не был объектом эксплуатации со стороны государства, или гипотетического помещика. Царизм обеспечил колонисту гарантию безопасности личности и собственности, свободу в исповедании веры, избавил молодых немецких мужчин - граждан России - от ярма двадцатилетней рекрутчины, чем не только содействовал умножению колонистского населения, но и сохранению на территории России генофонда выходцев из германских курфюрств.
Немецкие и менонитские волости по занимаемой территории, этнической и конфессиональной структуре населения, по языку, духовной и бытовой культуре представляли собой этноконфессиональные образования, в которых запрещалось селиться инаковерующим. Здесь эффективно действовала система самоуправления: внутренняя юрисдикция, построенная на принципах религиозной нравственности и морали, на юридических традициях германских земель; делопроизводство осуществлялось на немецком языке.
При неизменной поддержке императоров России в колониях процветала религиозная жизнь евангелических лютеран, католиков, меннонитов, реформатов. За счет государственной казны строились католические и лютеранские церкви, жилые дома для священников, оплачивался труд пасторов и патеров, открывались училища для молодежи. По данным 1841 г. в немецких селениях насчитывалось 169 храмов и молитвенных домов, 189 конфессиональных школ.
Обучение детей в школах осуществлялось на родном языке. В то время, как в прибалтийских губерниях имперская власть безуспешно пыталась ввести в школах государственный русский язык, как язык изучения, в колониях даже этих попыток не предпринималось, и к концу XIX столетия колонисты в массе своей не владели русским языком, но все с благоговением сохраняли родные диалекты, привнесенные с Vaterlanda.
Школа на немецком языке, юрисдикция, сложившаяся на основе религиозных и этнических традиций, запрет на поселение в немецких колониях инаковерующим (православным христианам, иудеям, мусульманам) - весь образ жизни с его национальными и религиозными особенностями, объективно укрепляли позиции немецких диалектов Германии. На территории России и Украины немецкие диалекты сохранялись в «чистом виде» вплоть до ХХ в. - они не подвергались ни естественной, ни насильственной ассимиляции со стороны языков окружающих народов, в первую очередь - со стороны государственного русского языка.
Эмигранты из Германии по прибытию в Российскую империю селились не по этническому принципу. Один из участников переселения Э. Вальтер писал в 1849 г.: «Обычно основание новой общины происходило так, что вместе селились люди, случайно сблизившиеся в пути или на казенных квартирах. Никто не думал при этом о том, чтобы селиться вместе с земляками или единоверцами. Выходцы из Пфальца, Эльзаса, Бадена, Вюртемберга, Гессена, иногда даже из Венгрии и Чехии - лютеране, католики, кальвинисты - преследовали одну цель: как можно скорее поселиться на собственной земле» [3, 509]. Однако при расселении иммигрантов, при образовании колоний учитывалась прежде всего религиозная принадлежность: католики, лютеране, реформаты предпочитали селиться отдельными колониями.
Как правило, немецкие поселения территориально разделяла чересполосица, нередко они были расположены на расстоянии друг от друга в 10 - 25 верст. Но это не мешало колонистам поддерживать хозяйственные и культурные связи. Существовали контакты на почве административного управления (немецкие волости). Весь образ хозяйственной и этнокультурной жизни, осознание принадлежности к земле исхода, к германским землям, объективно содействовало смешению диалектов соседних колоний.
Известный лингвист В.М. Жирмунский, изучавший немецкую диалектологию в Украине в начале 1920-х гг., пришел к выводу, что в 23 поселениях на р. Молочной по соседству жили баденцы, восточные и западные пруссаки, эльзасцы, мекленбуржцы, нассаусцы, австрийцы.
В связи с тем, что браки заключались в среде своей конфессии, на уровне массового сознания возникли даже понятия о «католических» и «лютеранских» колониях, о «католических» и «лютеранских» диалектах. На вопрос о языке в немецких колониях можно было услышать, что местные жители относятся к «Katholische» или «LutherischeSprache». Таким образом, предпосылкой этноязыковой консолидации явились не производственные, и не административные контакты, а брачные связи.
Между носителями разных говоров вследствие установления брачных отношений происходило смешение языков, причем, если в селе господствовал говор мужа, то этот говор преобладал в молодой семье, с некоторыми проявлениями из говора жены. Если в колонии господствовал третий говор, одинаково чуждый супругам, в семье устанавливался язык из трех наречий, с примесью некоторых элементов из наречий супругов[3, 510].
По данным В.М. Жирмунского в начале ХХ в. в колониях Новороссийских губерний все еще сохранялись различные диалекты: в колониях Запорожской области господствовал баденско-пфальцский говор, который занимал господствующее положение в селах: Пришиб, Ней-Монталь, Гейдельберг, Блументаль, Тиффенбрунн, Фридрихсфелдь, Гохштедт, Лейтерсгаузен, Костгейм, Рейхенфельд, Кронсфельд, Карлсруэ, Дармштадт, Кайзерталь; швабский говор был основным в пос. Вейнау; прусский говор - в Розентале и Гоффентале; нассауский говор - в Альт-Нассау и в Ней-Нассау; эльзасский говор играл подчиненную роль в ряде поселений. Ученый установил главную закономерность: все говоры находились во взаимодействии с немецким литературным языком: многие колонисты выписывали из Германии газеты и журналы, сельскохозяйственную литературу. Просвещенные носители диалектов владели немецким литературным языком, но литературный Deutsch- подвергался в колониях значительному воздействию местных диалектов, в результате в его структуре возникали локальные специфические особенности [3, 495,511].
Лингвистический анализ показал, что если при поселении на р. Молочной колонисты - выходцы из Бадена, Вюртемберга, Гессена, Пфальца, сев. Эльзаса - были носителями различных говоров, то к началу ХХ в. в результате смешения диалектов, их взаимовлияния, здесь господствовал севернобаденский диалект, сохранявший рудиментарные признаки исчезнувших говоров [3. 509]. Аналогичные примеры дают и труды современных исследователей - Г.Г. Едига, А.А. Вейлерта, А.И. Домашнева, Л.И. Москалюк по колониям Поволжья и Сибири.
Вышеизложенные данные позволяют сделать следующее обобщение. Указ и Манифест Екатерины II о приглашении иностранцев для освоения свободных земель и занятия сельскохозяйственным трудом, правовые нормы, регулировавшие социально-политическое устройство немецких колоний, положили начало интенсивной колонизационной политике под неизменным контролем императоров России. В основном политика колонизации Екатерины II и ее последователей завершилась успехом: было освоено по не полным данным более 11 млн. га целинных земель, созданы новые отрасли сельскохозяйственного производства, выведены элитные породы скота, новые сорта плодовых деревьев и т.д.
Лишь одна задача, на решение которой рассчитывали отдельные советники Екатерины II, не была достигнута: не сложился диалог немецких колонистов и русских крестьян в интересах взаимообмена производственным опытом. В условиях крепостного права между немецкими колонистами, свободными гражданами империи, и закабаленными русскими и украинскими крестьянами не могли возникнуть добрососедские отношения, в которых доминировали бы элементы культурного взаимовлияния.
Цивилизационное взаимодействие немецких колонистов, неизменно опекаемых императорской фамилией, и русских крестьян, задавленных рабским трудом в помещичьих резервациях, было практически невозможно: в российском социуме их разделяли не только языковой барьер, но в первую очередь бесчисленные законодательные установления, закреплявшие свободу личности и право на владение собственностью одних, и абсолютное бесправие - других.
Характер трудовой деятельности немецких крестьян оставался традиционным и в последующее время. Они продолжали заниматься возделыванием земель, выращиванием урожаев, животноводством, исполняли воинскую службу. Немецкое население России по своему менталитету, характеру трудовой деятельности и образу жизни в большинстве своем оставалось аграрным сословием.
Многие проблемы взаимоотношений немцев с русским крестьянством, с крестьянством других национальностей нивелировали революционные события первой половины 1917 г. и особенно Октябрьской революции. В этом, несомненно, заметная роль принадлежала Декрету Советской власти «О земле», другие декреты, касающиеся уравнения в правах всех трудящихся независимо от их национальной и религиозной принадлежности.