Это верно для полиции: давно не участвующего в революционной деятельности архитектора берут под наблюдение «для выяснения личности ожидающегося из-за границы анархиста Васьки» ГАРФ. Ф. 111. Оп 1. Д. 1826 Л. 87.. Это верно для революционеров: одна из самых понятных нам сетей -- это сеть контактов террористки Конопляниковой, ее прячут и передают из рук в руки люди с оппозиционным прошлым, живущие на момент наблюдения вполне легальной жизнью: писатель, а в прошлом народоволец В. Я. Васильев-Богучарский, писательница О. Э. Розенфельд, внучка П. Лаврова, будущий член ЦК кадетской партии А. В. Тыркова, причем координировал эти передвижения писатель, толстовец и эсер А. М. Хирьяков. Такие связи могут переходить через эпохи и актуализироваться уже в советское время, оказываясь роковыми. Так, в 1915 г. под наблюдение полиции попал печатник Николай Сергеевич Колмаков Там же. Д. 4347, 1782.. Он оказался вовлечен в процесс организации типографии в Чубаровом переулке -- той самой, в которой меньшевиком, а впоследствии межрайонцем Л. М. Ка- раханом должны были печататься нелегальные социал-демократические издания. Но Николай Колмаков вряд ли был в курсе партийных дел, он закупал машины, отвечал за ремонт помещения, нанимал работников. По крайней мере после ареста Л. М. Карахана печатника Колмакова не тронули. Однако можно предположить, что именно с этим человеком временная включенность в социальную сеть сыграла злую шутку и в будущем актуализированная связь погубила его. В 1937 г. Л. Кара- хан был расстрелян. Что стало с Николаем Колмаковым, точно неизвестно, но мы знаем, что взятый полицией на заметку Колмаков был печатником и «мещанином города Томска». Как указано в списке жертв политического террора на сайте общества «Мемориал», в 1937 г. по обвинению в меньшевизме был расстрелян житель города Томска, работник типографии «Красная Заря» Николай Сергеевич Колмаков Общество «Мемориал». Списки жертв. иЯЬ: http://lists.memo.ru/d17/f66.htm (дата обращения: 11.10.2017).. И если перед нами один и тот же человек, то это может служить прекрасной иллюстрацией сложной и, к сожалению, не исчезающей темпоральной характеристики социальной сети.
Городской социум глазами филёра
Описывая объект, филёр должен был его охарактеризовать так, чтобы создать точное впечатление, позволявшее смене (филёры могли сменять друг друга в процессе слежки, чтобы не примелькаться) немедленно опознать наблюдаемого. Интересно, что среди визуальных признаков, кроме особых примет и внешнего вида, иногда встречалась и характеристика социального положения. При этом, как следует из документов, филёры прекрасно знали, каково официальное, сословно-социальное положение того, за кем они следили, они наблюдали и за крестьянами, и за мещанами, и за почетными гражданами, и за дворянами -- представителями практически всех слоев сословной структуры империи. Бросается в глаза тот факт, что социальная структура «по документам» и социальная структура, визуализированная в городском пространстве, не совпадали -- крестьянина или дворянина на улицах Петербурга начала ХХ в. уже нельзя было опознать. Если бы мы ориентировались на отчеты полиции, то визуальную, наблюдаемую «социальную структуру» столицы империи могли бы реконструировать так: 1) все, кто носит мундиры (сюда относились и студенты, и гимназисты, и офицеры); 2) интеллигенты; 3) полуинтеллигенты, 4) рабочие.
Филёров обучали отличать друг от друга разные категории горожан, однако визуальные критерии этих различий из дневников наружного наблюдения не совсем ясны. Некоторые из визуальных меток достаточно очевидны и часто, но не всегда совпадают с нашими стереотипами восприятия: так, во всех просмотренных дневниках кепка была только у тех, кого филёры определяли как рабочих, а пенсне или очки носили только те, кто был опознан как «интеллигент»; в же то время шляпу или котелок могли носить все «немундирные» категории -- от рабочего до адвоката. Остальные критерии четкому определению не поддаются. В качестве примера приведем три характеристики:
«.. .Среднего роста шатен, лицо круглое полное, нос мясистый средний, средние рыжеватые усы, бороду бреет, одет -- коричневая шляпа, черная накидка, серые брюки».
ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 4347. Л. 256.
«.Усы, коричневая с переломами шляпа, коричневое пальто и коричневые брюки».
ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 1782. Л. 39.
«.С усами средними, одет в пушкинскую шляпу, черный костюм, поношенный и немного выгорелый, черная рубашка, и галстук, и черные ботинки».
ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 1474. Л. 16-17.
Первый из наблюдаемых был определен как полуинтеллигнет, второй -- как интеллигент, третий -- как рабочий.
Также различался и внешний вид женщины. Правда, в дневники выборки не попала ни одна работница, но филёры отличали интеллигентку и полуинтеллигентку:
«...Полуинтеллигентка лет 22 одета -- черная шапка кунья, черный длинный сак, желтый воротник и черная юбка».
ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 1652. Л. 18.
«.Полуинтеллигентка, лет 22, нос порядочный с малой горбинкой, черная маленьким котелком шляпа и белое платье».
ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 1474. Л. 12.
«.Иинтеллигентка, адеваица (так в источнике. --А.Л.) круглая шапка рыжего меха и черный полусак плюшевый и черная юпка (так в источнике. -- А. Л.)».
ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 1863. Л. 51.
Или: «...На вид интеллигентка, котиковая шляпа и каракулевый короткий жакет, черная юбка».
ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 1826. Л. 75.
Из упомянутых женщин была идентифицирована по профессии одна -- первая «полуинтеллигентка», которая оказалась домашней прислугой. Таким образом, внешний вид одежды, по крайней мере в его словесном описании, не помогает понять, почему одного идентифицировали как интеллигента, а другого -- как полуинтеллигента.
Имеющиеся контексты говорят о полуинтеллигенте с явным негативным оттенком: известны характеристики этой категории, данные историком армии А. Керсновским или весьма популярным сегодня философом И. Ильиным. Так, первый писал: «Однако с осени 1915 года качественный уровень нашего офицерского пополнения стал резко понижаться. Разросшиеся вооруженные силы требовали все большего количества офицеров. Непрерывные формирования и непрерывные потери открывали десятки тысяч новых вакансий. Пришлось жертвовать качеством. Служилое сословие было уже обескровлено. Интеллигенция так или иначе “приспособилась”. Новых офицеров пришлось набирать в полуинтеллигенции. Университетские значки мелькали на защитных гимнастерках “земгусар”, а в прапорщики стали “подаваться” окончившие городские училища, люди “четвертого сословия”, наконец, все те, кто “пошел в офицеры” лишь потому, что иначе все равно предстояло идти в солдаты. Вчерашний гимназист, а то и недоучка-по- луинтеллигент в прапорщичьих погонах командовал ротой. Он мог их повести в атаку, но не был в состоянии сообщить им воинский дух, той воинской шлифовки и воинской закалки, которой сам не обладал» Керсновский А. А. История русской армии. В 4 т. Т. 4. М., 1994. С. 249-250..
Наиболее неистовая и наиболее известная характеристика «полуинтеллигента» принадлежит И. Ильину, который с помощью этой категории описывал носителей революционного мышления и относил к ней вполне определенные социальные слои: «А главный кадр партии вербуется из претенциозных полуинтеллигентов и неудачников всех сортов и классов. Сюда идут “обиженные” народные учителя, мелкие газетные сотрудники, бездарные писатели (вроде Луначарского), не устроившиеся техники; извергнутые из сана священники (вроде Горева-Галкина); скомпрометированные полууголовные типы; верхний слой честолюбивых рабочих; содержатели дурных заведений; недоучившиеся студенты и т. д. Словом, вся та отбившаяся и выброшенная социальная пыль, которую создает капиталистический строй, пролетаризируя людей и не устраивая их, раздражая их властью, комфортом и роскошью и оставляя их в лишенцах» Ильин И. А. Что за люди коммунисты? // Ильин И. А. Наши задачи. Т. 2. Статьи 1948-1954 гг. Париж, 1956. С. 510..
Известный консервативный публицист М. О. Меньшиков называл «полуинтеллигентным» современный пролетариат, имея в виду прежде всего его стремление не к образованию, а к соответствующему образу жизни: ««Достигнув почти всех уровней буржуазии, нынешний полуинтеллигентный, соблазненный чужой роскошью пролетариат перестает быть циником и становится эпикурейцем. Дешевые и доступные ботинки чрезвычайно быстро делаются органически необходимыми для человека, десятки поколений предков которого ходили или босиком, или в лаптях. А дешевые ботинки внушают зависть к дорогим, уже недоступным; момент социального раздора...» Российский архив. (История Отечества в свидетельствах и документах ХУШ-ХХ вв.) Вып. IV М., 1994. М. О. Меньшиков. Материалы к биографии. С. 104.
Нетрудно заметить, что все три упомянутых автора весьма негативно настроены по отношению к революционному движению, что вполне согласуется с охранительной функцией наружного наблюдения, и их характеристика «полуинтеллигента» чрезвычайно политизирована. Также бросается в глаза, что в этом контексте понятие «интеллигенция» связано с положительными коннотациями, которые идут на убыль в соответствии с количественными характеристиками языковых структур: «полу» здесь явно означает недостаток интеллигентности. Однако, хотя социальная принадлежность «полуинтеллигенции» понятна, принципы ее визуализации, видимо, очевидные современникам, для нас остаются не очень ясны.
В некоторых случаях у нас есть описания объектов слежки, данные помимо полицейских структур. Так, внимание филёров привлек человек по имени Ян Гузик ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 1826. Л. 45., личность небезызвестная в дореволюционном Петербурге: он был хиромант и медиум, проводивший платные сеансы общения с духами. О нем сохранились упоминания в мемуарной литературе, причем общее ощущение от этих описаний довольно удручающее. Так, в своем дневнике за 1913 г. Александр Блок пишет: «Спиритический сеанс. Несчастный, тщедушный Ян Гузик, у которого все вечера расписаны, испускает из себя бедняжек. Сидели трижды, на третий раз я чуть не уснул, без конца было. У Гузика болит голова, надуваются жилы на лбу, а все обращаются с ним, как с лакеем.» Блок А. Дневник 1917-1921. Л., 1928. С. 162. Еще более уничижающая характеристика дана в воспоминаниях Н. Петровской: «Ян Гузик появился в гостиной Хомякова перед нарядной публикой, с приятным внутренним щекотанием ожидающей наплыва спиритической жути, совсем как призрак. Более отвратительного существа я в жизни моей не видала. Небольшой, весь какой-то узкий, с зеленовато-трупным лицом, с зеленоватыми же, словно замершими, глазами, по моему впечатлению даже холодный и сыроватый наощупь, в узко облегающем узкое тело, словно пропитанном плесенью сюртуке, он как-то странно мигал от яркого света и жался к стенам». Кличка, данная Гузику при наблюдении была Скунсовый, и он был идентифицирован как интеллигент.
Из приведенных примеров следует, что филёр определял кто перед ним -- интеллигент, полуинтеллигент или рабочий, не только по типу одежды, хотя именно последний и зафиксирован в рапортах. Скорее всего, речь идет о некотором комплексе внешних признаков, возможно, включавших стоимость и состояние одежды, внешность, манеру поведения, может быть, выражение лица.
Приходится констатировать, что тонкости визуализации социальных структур, очевидные для современников, для нас могут быть совершенно не очевидны. Однако остается несомненной сама основа визуальной классификации -- то обстоятельство, что именно характеристика «интеллигент» была положена филёрами в основу этой своеобразной городской стратификации: нет ни полурабочего, ни полувоенного, зато был отмечен полковник «интеллигентной наружности» и генерал-майор -- «интеллигент». Какую же реальность отражает эта интеллигентоцен- тричная классификация городского населения: реальность столичной жизни или специфику полицейского взгляда на мир?
При ответе на этот вопрос надо принять во внимание косвенные данные по лучше сохранившимся полицейским материалам Москвы: они показывают, что интеллигенция могла и не быть основным объектом слежки, больше внимания уделялось студентам и рабочим Бородкин Л. И., Копылова О. Н. База данных «Картотека агентурного отдела Московского охранного отделения»: к анализу социального портрета // Информационный бюллетень Ассоциации «История и комьютер». № 28. 2001. С. 163.. Интеллигент не являлся безусловным оппозиционером для филёра, это всего лишь визуальная характеристика, которая относится к людям самых разных занятий, профессий и облика. В данном случае мы видим, как в визуальном пространстве города проявляется типичный средний класс, образованные буржуа, однако в России не было соответствующего общепринятого термина, что и заставляло филёров использовать интеллигентов как точку отсчета. Интеллигент в данном контексте -- горожанин с соответствующим стилем поведения, одеждой и манерами. Таким образом, интеллигенция по умолчанию становилась визуальной доминантой социального столичного пространства. наружный наблюдение полиция антропология
Социальное пространство города
Если среди социологов еще иногда дискутируются вопросы о том, включать в социальные сети учреждения или фиксировать только людей, то для полиции начала ХХ в. такой вопрос не существовал, фиксировались все контакты объекта. Типичная схема передвижения современного нам горожанина «дом -- работа -- дом» прослеживается неоднократно. Взятый под наблюдение чертежник новостроящегося завода «Железо-цемент» Кондрашкин Д. Я. (24 года) за неделю слежки посетил только две точки -- дом, в котором он проживал, и завод, в постройке которого он участвовал. Типичный день слежки за ним выглядел примерно так: филёры всегда приходили позже, чем он уходил, -- около 10 они начинали следить за домом; около 12.30 объект приходил обедать, уходил на работу и возвращался примерно в 18.30; после из дома он не выходил. И так продолжалось всю неделю слежки ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д 4347.. С этой точки зрения совершенно не отличается от чертежника Кондрашкина лидер кадетской партии П. Н. Милюков. Например, в 1913 г. за ним следили две недели в октябре и неделю в ноябре. Из всех зафиксированных полицией контактов человеком был только один персонаж -- та, кого полицейский надзиратель называет «любовницей Милюкова». Все остальное -- это учреждения, причем пальму первенства держит политическая жизнь: девять раз посещена Дума, два раза -- редакция газеты «Речь» Там же. Д. 2326.. То же касается и горного инженера Ивана Алексеевича Корзухина, который перемещался между домом, Горным департаментом и редакцией «Вестника финансов» все десять дней наблюдения за ним Там же. Д. 1849..
Вряд ли такое распределение перемещений по городскому пространству может нас удивить: чем более социализирован человек, чем больше он вписан в структуру институтов и организаций, тем более эти перемещения однообразны и утилитарны. Все необходимые такому горожанину встречи происходят внутри организаций и институтов, т. е. его социальные контакты сосредоточены внутри группы лиц с такими же социальными характеристиками, существующих, так же как и он, в «институциализированном» городском пространстве. По-иному складывается карта социальных и пространственных перемещений либо у людей отдельных профессий, либо у иных возрастных категорий, либо у нелегальных оппозиционеров.
Самая обширная территория перемещений по городу из всех тридцати случаев -- у архитектора Константиновича Там же. Д. 4347.. За ним следили три месяца в 1914 г. Поскольку в Петербурге он жил давно, то уже сложилась сеть личных контактов в месте проживания, также сложилась обусловленная профессией сеть заказчиков и поставщиков. В итоге у этого успешного архитектора самые протяженные траектории перемещений: от Царского Села (где он руководил строительством церкви) до Удельного парка. Константинович живет на Большом проспекте Васильевского острова, там же находятся знакомые ему продовольственные магазины, парикмахерские и ломбарды, там живут его друзья, но заказчики могут жить и в районе Летнего сада и Фонтанки, а исполнители -- в том числе на самых дальних окраинах. Таким образом, можно выявить устойчивый центр его городского существования, связанный с личными потребностями и лично важными связями, а также и периферию -- сферу профессиональных контактов, рассыпанных по самым разным районам. Причем заказчики проживают в более фешенебельных районах, чем он сам, а исполнители -- в более пролетарских, если судить по данным о ценах на жилье в Петербурге начала ХХ в.
Если взять для сравнения дневники наблюдения за революционерами, то можно обнаружить определенные отличия. У последних устойчивого центра нет, хотя по количеству и интенсивности контактов революционеры-подпольщики архитектору не уступят. Но контакты избранных нами революционерок -- Кнунянц и Ко- ноплянниковой -- рассредоточены и как бы вытянуты вдоль границ центральной части города. Размещение этих людей точно коррелирует с ценой на жилье, в основном они живут в районах так называемой средней ценовой категории. Возможно, отсутствие «личного центра» объясняется тем, что обе они приезжие и живут в городе недолго. Причем особенно заметно, что в отличие от хорошо социализированных профессионалов приезжие революционерки опираются не на учреждения, а на людей, что, в каком-то смысле вполне согласуется с понятием нелегальной работы. Это прочная опора на сеть личных связей, необязательно партийных. У Кнунянц были довольно обширные связи в армянской диаспоре Санкт-Петербурга: пять из тринадцати зафиксированных ее контактов носят армянские фамилии, из них арестована вместе с революционеркой только одна знакомая, и то случайно, -- иначе говоря, контакты в армянской диаспоре не совпадали с контактами в революционной среде.