Позже, в том же ключе современные ему критики реагировали на попытки Пушкина подражать народным сказкам и крайне отрицательно относились к вторжению «мужика» в общество благородных господ. Если такое подражание и допускалось, то прямота и вульгарность, противоречащие утончённым привычкам и вкусам, должны быть исключены. И когда автор, стилизуя народную сказку, был уже морально и физически готов к тому, чтобы обесцветить и как следует «причесать» её, критики с удовлетворением объявили: «совершенно очевидным представляется - эта сказка родилась не в хижине мужика, но в замке». (Высказывание Плетнёва по поводу сказки «Иван-царевич», адаптированной Жуковским).
Но именно Пушкин осознал всю глубину художественной ценности народной сказки. «Что за чудо эти сказки! - сказал он. - Каждая есть поэма». Более того, поэт, который более остро, чем его современники, чувствовал нужды и чаяния родной литературы, понимал: современный ему жанр русского романа только начинал развиваться, в то время как традиции устного народного творчества продолжали представлять собой для русских прозаиков поучительный и недостижимый идеал. «Ничто не может сравниться с народной сказкой, когда речь идёт об обогащении нашего языка широтой истинно русского духа. Но как много нужно сделать, чтобы научиться также говорить по русски в обычной жизни!»
Пушкин не мог ограничиться достижениями на ниве существовавшей к тому времени уже сто лет поэзии, и в течение последнего периода короткой жизни (1799-1837) попытался обогатить современную русскую литературу, создав оригинальные прозаические произведения. Именно в результате этих поисков он обратился к народным сказкам. Он хорошо знал народные сказки и предания и записывал их, но, как ни странно, его опыты на этой ниве основаны, большей частью, на французских переводах арабских сказок из «Тысячи и одной ночи», братьев Гримм или Вашингтона Ирвинга, чем на произведениях русского фольклора. Также любопытно: все волшебные сказки Пушкина написаны в стихах, а не в прозе и, в большинстве своём, стихотворным размером, не свойственным русским сказкам. И самое удивительное: он добился успеха в передаче духа и характера русской народной сказки. Например, в знаменитой «Сказке о Золотом Петушке» Пушкин пересказывает написанную Ирвингом «Легенду об арабском астрологе», используя четырёхстопный хорей в качестве стихотворного размера, что нехарактерно для русских народных сказок, тем не менее, как русские, так и американские читатели, вольно или невольно, ассоциируют этот пастиш с русским фольклором.
В структуре русских народных сказок Пушкин искал ответ на мучивший его вопрос о том, какова квинтэссенция русской прозы. Именно этими поисками можно объяснить его попытки использовать оригинальные сюжеты русских народных сказок для написания повествовательных произведений в поэтической форме: подобный приём всегда использовался опытными шутами, будучи переходным жанром между прозой и поэзией.
Эксперименты Пушкина с русскими народными сказками, равно как и Гоголя с украинскими - пример созидательного периода в современной русской прозе. Более того, не случайно: последовавший затем период активного собирательства и изучения подлинных народных сказок, равно как и появление таких их обширных и великолепных собраний, как, например, книги Афанасьева (18551864), Худякова и других, совпадают с эпохой расцвета русской литературной прозы. Велика роль русской народной сказки в творческом развитии классиков русской прозы - Толстого, Достоевского, Лескова, Островского. А жанр устного повествования, продолжая существовать в русской литературе и оказывая влияние на её формирование, питается из источника фольклорных традиций.
Редко труженики на ниве этнографии бывают призваны сыграть настолько многостороннюю роль, оказывавшую так долго длившееся влияние на историю национальной культуры, как это произошло с Александром Николаевичем Афанасьевым (1826- 1871). Без его сказок была бы пустой полка с русской литературой для детей. Поколения писателей пользовались и продолжают пользоваться наследием Афанасьева. Без него и его трёхтомного труда по символизму сказок и фольклорной мифологии Автор имеет в виду «Поэтические воззрения сла-вян на природу. Опыт сравнительного изучения славян-ских преданий и верований, в связи с мифическими ска-заниями других родственных народов» - фундаменталь-ное исследование А.Н. Афанасьева (1826-1871) по сла-вянской мифологии, впервые изданное в 1865-1869 гг. Главный труд автора, над которым он работал 17 лет, и всей мифологической школы в русских этнографии и фольклористике XIX в. - Прим. пер. не появилась бы «Снегурочка» Островского и Римского-Корсакова, не прибрела бы многогранность поэтическая образность Есенина, который, после долгих поисков в голодную пору гражданской войны, раздобыл копию исследований Афанасьева, заплатив за неё дороже, чем стоили три бушеля Бушель - (англ. bushel) - единица вместимости и объёма сыпучих продуктов и жидкостей в странах с английской системой мер; размер сильно различается: в Великобритании - 36,37 литра, в США - 35,24 литра. - Прим. пер. пшеницы, и ликовал от удачи.
Собрание волшебных сказок Афанасьева остаётся непревзойдённым в русской фольклористике, учитывая количество и разнообразие материала. Собиратели и исследователи народной поэзии и обычаев учились и учатся на его трудах. Вокруг них развернулись горячие и плодотворные дискуссии по поводу методов записи, изучения и классификации народных сказаний.
Афанасьев пришёл к изучению фольклора, выучившись на другую специальность, он получил диплом юриста. Среди более чем 600 сказок, которые он опубликовал, он лично записал только около десяти. Для публикации он использовал обширный словарь Владимира Даля, известного собирателя словарных богатств и фольклорного материала, а также уникальную коллекцию фольклорных сказок, собранную Русским Географическим Обществом. К сожалению, только в двух третях случаев Афанасьев отмечал место, где он услышал и записал фольклорное произведение. Он уделял недостаточно внимания тому, где и кто рассказал ту или иную сказку. Как редактор, он не упускал случая внести стилистические правки здесь и там, но не заходил в этом смысле так далеко, как образцовые для него коллеги, братья Гримм.
Несмотря на то, что гипотетически реконструированный архетип сказки интересовал Афанасьева, возможно, больше, чем её отдельные варианты, он не следовал принципу, приписывавшемуся ему известным историком литературы А. Пыпиным, утверждавшим: публикуемая сказка должна быть избавлена от личных суждений и оценок, «этой болтовни и отсебятины». Тем не менее, в различных случаях Афанасьев искусственно конструировал цельный текст сказки из нескольких вариантов. В дальнейшем, уже в 60-х годах, такой подход отвергнут. Худяков выдвинул тезис: «текст народной сказки должен оставаться неприкосновенным». В то же время П. Рыбников, положивший начало записям и изучению эпических русских народных песен («былин»), призывал к изучению «всего, что характеризует и описывает рассказчика, всего того, что отражает не только фольклорное содержание, но и индивидуальность». И даже в статье, посвящённой первым публикациям сказок Афанасьева, ведущий критик того времени, Н. Добролюбов, призывал собирателей фольклорной поэзии не ограничиваться только записью текста сказки или песни, но стремиться передавать полное описание социальных и психологических обстоятельств, в которых услышана песня или сказка, и учитывать, прежде всего, отношение сказителя к истории и реакцию аудитории.
Эти принципы нашли ещё более стойких последователей среди собирателей и студентов, изучавших сказки и былины. Исследователи русского фольклора стали концентрировать внимание на рассказчиках и слушателях. Проявилась тенденция к превращению записанного текста из образца для исследования в лаборатории в живой организм. Современная стенографическая запись или фонограмма народной сказки с детальной справочной информацией, фоновыми шумами и с подробной биографией сказителя или же, говоря о следующем этапе, её воспроизведении в аудио- и видеозаписи - всё это блестящие технические достижения по сравнению с текстами Афанасьева. Но, возможно, именно безыскусный эклектизм редактора «Русских народных сказок», собиравшего крупицы народного творчества во всех мыслимых местах, дал ему возможность завершить гигантскую и срочную работу по представлению сказок русского народа во всём их многообразии.
Дальнейшее развитие в России исследований народных сказок привнесло множество существенных корректив в подход Афанасьева и выступало в качестве антитезы его точки зрения и романтическим теориям языка и традиционных знаний в этой области, которые его вдохновляли. Но можно ли представлять предыдущие теории в качестве антитезы последующим, как будто бы предшествующая точка зрения была серьёзной научной концепцией, а более поздняя - всего лишь старомодным заблуждением? Нет, необходим творческий синтез научных подходов.
Афанасьев и его учителя переоценивали унаследованную подлинность фольклорных произведений, и они не заметили: происходило постоянное взаимопроникновение письменного и устного жанра. Но позже оппоненты этой романтической теории, наоборот, переоценивали важность таких родственных связей и упустили из внимания функциональные различия между письменными и устными произведениями, они не приняли во внимание - принципы построения композиции произведений того или иного жанра отличны друг от друга. Увлечённые проблемой выявления индивидуального подхода в репертуаре того или иного сказителя некоторые выдающиеся русские исследователи национального фольклора недавнего прошлого (например, Борис и Юрий Соколовы) зашли настолько далеко, что начали трактовать каждый вариант сказки как независимое литературное произведение. Между тем появление и существование фольклорного произведения подчиняется иным законам, чем создание и дальнейшая судьба его литературного собрата.
Средневековый автор придумывает и записывает сказку: появилось на свет литературное произведение, причём автор не учитывал то, как оно будет принято в дальнейшем. Может быть, оно встретит осуждение в обществе, и только через сто или более лет потомки случайно наткнутся на рукопись, благосклонно отнесутся к нему и будут ему подражать. Или, возможно, общество примет лишь отдельные фрагменты сказки, а остальное - отвергнет. Тем не менее, если тот же автор, выдумав сказку, начнёт рассказывать её публике, то будет положено начало устной поэзии, но станет ли это произведение фольклорным зависит только от того, примет его публика или нет. Только то произведение, которое встретит благожелательный консенсус в обществе, а это испытание общественной цензурой проходят не все из них, станет частью фольклорной традиции. Писатель может создавать то, что не будет принято обществом, но подобная концепция немыслима, если речь идёт о фольклоре.
И если Афанасьев воспринял тезис представителей романтизма: народная сказка - продукт коллективного творчества, то сейчас мы должны, несмотря на постоянные нападки на это «возрождение суеверия», признать - фольклор, также, как и язык, предполагает коллективное творчество. Но следует наивно представлять себе это коллективное творчество, как своеобразное хоровое исполнение. Сторонники теории романтизма совершили ошибку, но не в том, что они допустили наличие коллективного творчества, но в отстаивании тезиса - оно со временем ослабевает, и, следовательно, история языка и фольклорного творчества представляет процесс постоянного упадка и деградации. В частности, современная народная сказка, не в меньшей степени, чем её древний прообраз, - типично межличностная социальная ценность.
В соответствии с опытом современной лингвистики языковые принципы демонстрируют завидное постоянство. Для языков всего мира характерны недостаточное количество и относительная простота структурных моделей, и все эти модели базируются на универсальных законах. Этот схематический и периодически повторяющийся принцип построения основных законов языка объясняется, прежде всего, тем, что язык, как социальное явление, носит типично общественный характер. Аналогичные феномены, связанные со схематичностью и периодичностью повторения принципов построения народных сказок во всём мире, уже долгое время приводят в замешательство учёных и побуждают их к исследованиям.
Только часть существующих в фольклоре, также, как и в языке, общих черт можно объяснить, основываясь на тезисах общего наследства или диффузии (схем миграции). И, поскольку другие совпадения объяснить случайностями невозможно, возникает настоятельный вопрос о существовании структурных законов, с помощью которых могли бы быть объяснены эти потрясающие совпадения и, в частности, повторение сюжетов сказок, почерпнутых из различных независимых источников. Выдающиеся исследования советских учёных-фольклористов В. Проппа и А. Никифорова, посвящённые морфологии русских народных сказок, значительно приблизили разрешение вышеупомянутого вопроса. Оба эти учёных при классификации и анализе сказочных сюжетов опираются на концепцию функции действующих лиц повествования. Согласно этой теории, именно важность героя для сюжета предопределяет его поступки.
Используя собрание Афанасьева для исследования волшебных сказок, Пропп пришёл к наводящим на размышления выводам. А именно: о функциях действующих лиц повествования. Кто и какие действия совершал не имело никакого отношения к сюжету. Их действия - часть основных сюжетных элементов сказки. Количество действий, совершаемых в волшебной сказке, ограничено. Взаимосвязь и временные совпадения между этими действиями ограничиваются и регулируются определёнными законами. И, наконец, его самый удивительный вывод: «Все волшебные сказки имеют одинаковую сюжетную структуру».