Как правило, преступления совершались во время родов или сразу по их окончанию. Способы умерщвления младенцев были самые разнообразные. В частности, тамбовская крестьянка А. Макарова, желая освободиться от незаконнорожденного младенца, завернула его с головой в простыни и положила на печь в надежде, что он задохнется. Затем для верности вынесла его в холодные сени, а после обеда закопала в конюшне[42, д. 4913, л. 16]. Чаще всего детоубийство осуществлялось путем асфиксии. По сведениям судебного медика Тардье, из 555 детских трупов, обследованным им, 281 имел следы удушения, 72 были брошены в отхожее место, удавлены 60 [45, с. 20]. По свидетельству В. Линдерберга для насильственного задушения пользовались разными средствами, чаще всего рукой, причем на трупе обыкновенно находили ссадины на лице и шее. Использовали и мягкими веществами как трава, земля, навоз, мякина, мякиш хлеба или закрывали нос и рот платком или коленом [36, с. 16].
Материалы уголовной статистики дают основание утверждать, что суды проявлялись снисходительность к матерям-детоубийцам. За период с 1897 по 1906 г. к суду по обвинению в детоубийстве и оставлении без помощи новорожденного к ответственности была привлечена 2041 женщина, из которых 1380 подсудимых были оправданы [35, c. 66]. За тот же период в Витебской губернии из всех дел по подозрению в детоубийстве, прекращено за отсутствием виновных 40%; из остальных дел - 31% прекращен за недостатком улик, в 8% обвиняемые были оправданы, в 4,4% освобождены от наказания, на основании Высочайшего Манифеста, в 56,5% приговорены к наказанию, которое в 74% определено в виде ареста при полиции сроком от 5 дней до 3 месяцев [36, c. 76]. Нередко преступные действия квалифицировались по ст. 1460 (сокрытие трупа), что влекло за собой более мягкое наказание.
Другая особенность дел такого рода заключалась в том, что судьи расценивали поведение женщин-детоубийц в момент совершения преступления как состояние сильного психического потрясения, граничащего с безумием. При этом в отношении незамужних и неграмотных крестьянок такой вердикт выносился почти автоматически [40, с. 447]. Этим обстоятельством пользовались привлеченные к суду женщины, оправдывая свои действия, отсутствием в то время здравого рассудка [1, т. 5, ч. 2, с. 376]. Доктор медицины А. Грегори заметил, что «женщины, совершившие убийство младенца, склонны всячески выгораживать себя и списывать все на свое самочувствие, особенно на временное помрачение сознания» [46, с. 47]. Установить в ходе следствия наличие психотравмирующей ситуации было затруднительным, и поэтому судьи предпочитали трактовать возникающие сомнения в пользу обвиняемых. Следует согласиться с утверждением современного исследователя, Н. А. Соловьевой о том, что «мотивация преступлений, как правило, определялась не выраженной эмоциональной напряженностью, а личностной морально-этической деградацией» [45, с. 116].
Происхождение телесных повреждений на телах младенцев подсудимые, как правило, объясняли падением плода при родах или как следствие самопомощи. Объяснение причин преступления самими подсудимыми лишь отчасти можно считать достоверными, показания свидетелей также не давали достаточных данных для создания психологического портрета обвиняемых и выявления полного комплекса мотивов, которыми было обусловлено девиантное поведение [41, с. 2-3]. Состояние судебной медицины и содержание экспертных заключений того времени не всегда могли дать ответы на вопросы, которые ставило следствие.
Криминальный аборт (плодоизгнание, плодоистребление) законодательством второй половины ХIХ - начала ХХ вв. квалифицировался как преступление против личности. В дореволюционной России аборты были юридически запрещены. По Уложению о наказаниях 1845 г. плодоизгнание было равносильно детоубийству и каралось каторжными работами сроком от 4 до 10 лет. В первом русском Уголовном кодексе 1832 г. изгнание плода упоминается среди видов смертоубийства. Согласно статьям 1461, 1462 Уложения о наказаниях 1885 г., искусственный аборт наказывался 4-5 годами каторжных работ, лишением всех прав состояния, ссылкой в Сибирь на поселение. Уголовное Уложение 1903 г. смягчило меры ответственности за данное преступление. «Мать, виновная в умерщвлении своего плода, наказывается заключением в исправительный дом на срок не свыше 3 лет, врач -- от 1,5 до 6 лет». Как тяжкий грех расценивалось плодоизгнание церковью. Согласно церковному уставу за вытравливание плода зельем или с помощью бабки-повитухи накладывалась епитимья сроком от 5 до 15 лет.
Говорить о числе абортов в дореволюционный период чрезвычайно сложно, статистика их фактически не велась. За период с 1892 по 1905 гг. в России в истреблении плода было обвинено 306 женщин, из них осуждено 108 [36, с. 47]. В период с 1910 по 1916 г. число осужденных за плодоизгнание в год составляло от 20 до 51 женщины [47, с. 13]. Безусловно, эти цифры не отражали истинного масштаба данного явления. В действительности случаев искусственного прерывания беременности было значительно больше. Статистика может сказать о многом, но, наверно, важнее понять мотивы, толкавшие женщину на поступок, который трудно признать обыденным.
К плодоизгнанию сельские женщины прибегали крайне редко, считая это тяжким грехом. Судя по источникам, иногда на искусственное прерывание беременности решались деревенские вдовы и солдатки. Первые для того, чтобы скрыть позор, вторые из боязни мести со стороны мужа [1, т. 3, с. 169, 331]. По мнению дореволюционных медиков, изучавших проблему абортов, «мотивом производства преступного выкидыша служило желание скрыть последствия внебрачных половых сношений и этим избегнуть позора и стыда» [36, с. 72]. На основе данных уголовной статистики, правовед Н. С. Таганцев утверждал, «что мотивы, определяющие это преступление, совершенно аналогичны с мотивами детоубийства - это стыд за свой позор, страх общественного суда, тех материальных лишений, которые ожидают в будущем ее и ребенка» [48]. С таким утверждением был солидарен и А. Любавский. Выясняя мотивы данного вида преступления, он, в частности, писал: «Совершенное же сокрытие стыда было возможно только посредством истребления дитяти, свидетеля и виновника этого стыда» [49].
Тяжела была в селе участь согрешившей девушки. Страх позора от родных и односельчан толкал некоторых из них к уходу из жизни. Другие находили выход в том, что тщательно скрывали результат греха искусственным подтягиванием живота. Накануне ожидаемых родов такая девица находила повод уехать из деревни и, если это удавалось, разрешалась родами вдали от дома и там же подкидывала ребенка, живым или мертвым [50, с. 95]. Иные, обнаружив «интересное положение», пытались вызвать выкидыш. По сообщениям корреспондентов Этнографического бюро, чтобы «выжать» ребенка в деревне перетягивали живот полотенцем, веревками, поперечниками, клали тяжести [51]. С этой же целью умышленно поднимали непосильные тяжести, прыгали с высоты, били по животу тяжелыми орудиями [1, т. 5, ч. 2, с. 375]. Помимо приемов механического воздействия для вытравливания плода в деревне употребляли (часто с риском для жизни) различные химикаты. «Изгнание плода практиковалось часто, - признавал в корреспонденции В. Т. Перьков, информатор из Болховского уезда Орловской губернии, - к нему прибегали девицы и солдатки, обращаясь для этого к старухам-ворожейкам. Пили спорынь, настой на фосфорных спичках, порох, селитру, керосин, сулему, киноварь, мышьяк» [16, д. 1054, л. 6]. В селах Калужской губернии самым распространенным способом считался раствор охотничьего пороха с сулемой [1, т. 3, с. 331].
В начале XX в. все тот же страх перед осуждением со стороны толкал сельских баб на криминальный аборт. По статистике, в середине 1920-х гг. каждый четвертый аборт в деревне делался нелегально [47, с. 53, 54, 55, 64]. В книге о нравах сельской молодежи, изданной в 1926 г., автор писал: «За последние два года аборты в деревне стали обычным явлением. Этим делом занимаются женщины без всякого медицинского образования, но с богатой практикой по этой части. Аборт производится самым примитивным способом: путем прокалывания матки или употребления хины» [50, с. 98]. Нередко «услуги» подпольных «аборт-махеров» вели к смерти пациентки. В письме в редакцию «Крестьянской газеты» от 12 ноября 1925 г. автор приводил следующий эпизод. «В с. Павловке Знаменской волости Тамбовской уезда молодая крестьянка Григорьева Александра забеременела, но родить не желала, потому что она не была замужем. Она пошла в другое село Никольское к бабке, которая сделала ей искусственный выкидыш. За что и взяла с нее носильные вещи на сумму 20 рублей. В результате аборта она заболела и умерла в возрасте 22 лет. Ведется следствие» [52].
Плодоизгнание в представлении русских крестьян считалось тяжким грехом. Такая оценка содержится в большинстве изученных источников. В крестьянских представлениях аборт по степени греховности приравнивался к убийству («загубили ведь душу») и влек за собой самое страшное наказание («в бездну за это пойдешь»). Девушка, совершившая убийство младенца во чреве, подвергалась большему осуждению, чем родившая без брака. «Убить своего ребенка - последнее дело. И как Господь держит на земле таких людей, уж доподлинно Бог терпелив!», - говорили орловские крестьяне [16, д. 2036, л. 6]. Суждения крестьян Ростовского уезда Ярославской губернии были аналогичны: «Ежели, ты приняла грех, то ты должна принять и страдания, и стыд, на то воля божья, а если ты избегаешь, то, значит идешь против Божьего закона, хочешь изменить его, стало быть, будешь за это отвечать перед Богом» [1, т. 2, ч. 2, с. 383]. Правда, в отдельных местностях, например в Борисоглебском уезде Тамбовской губернии, отношение к прерыванию беременности было не таким строгим. «Как сами матери, так и весь народ относится к аборту легкомысленно, не считая это большим грехом», - писал Каверин в своей корреспонденции от 1 февраля 1900 г. [16, д. 2036, л. 5].
Отношение сельского населения к этому виду преступления выражалось в том, что местные жители охотно доносили властям обо всех, ставшим им известных, случаях прекращения беременности [1, т. 3, с. 331]. В ряде сел Вологодчины за забеременевшими девушками устанавливался надзор не только со стороны их родителей, но со стороны сельского старосты, десятских и сотских [1, т. 5, ч. 2, с. 376]. Не меньшее осуждение в селе вызывали и те, кто осуществлял вытравливание плода. На вопрос: «Может ли бабка выгнать ребенка до сроку», деревенские бабы отвечали: «какая беспутёвая возьмется за такое паскудное средство? Это уж прямо свою душу в ад пустить» [1, т. 3, с. 559].
Деформация нравственных ценностей жителей села в послереволюционный период очевидна. В результате женской эмансипации наметился отход от женских поведенческих стереотипов.
Библиография
1. Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы. Материалы этнографического бюро кн. В.Н. Тенишева. СПб., 2004-2008. Т. 1-7.
2. Мякинен И.Х. Как был написан очерк Сорокина о самоубийстве // СОЦИС. 2003. № 11. С. 125.
3. Сорокин П. Самоубийство как общественное явление. [Электронный ресурс]. URL: http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Sociolog/Sorokin/suicid.php (дата обращения. 07.07.2011)
4. Святловский Е.В. Материалы по вопросу о санитарном положении русского крестьянства. Медико-топографическое описание Волчанского уезда Харьковской губернии. Харьков, 1887.
5. Обзор Тамбовской губернии за 1883-1905 гг. Тамбов, 1884-1907.
6. Государственный архив Тамбовской области (ГАТО). Ф. 4. Оп. 1. Д. 6676.
7. Гилинский Я., Румянцева Г. Динамика самоубийств в России. [Электронный ресурс]. URL: http://demoscope.ru/weekly/2004/0161/analit01.php (дата обращения 14.07. 2011)
8. Самоубийства в СССР в 1925 и 1926 годах. М., 1929.
9. Миронов Б.Н. Преступность России в XIX - начале XX века // Отечественная история . 1998. № 1. С. 40.
10. Мордвинов С. Экономическое положение крестьян Воронежской и Тамбовской губерний. Б.М. Б.Г. С. 47.
11. Тамбовские губернские ведомости.
12. Памятная книжка Воронежской губернии на 1905 г. Воронеж, 1905. С. 93.
13. Митрополит Вениамин (Федченков). На рубеже веков. М., 1994. С. 70.
14. Астырев Н.М. В волостных писарях. Очерки крестьянского самоуправления. М., 1898.
15. Воронов Д.Н. Алкоголизм в городе и деревне в связи с бытом населения: обследование потребления вина в Пензенской губернии в 1912 г. Пенза. 1913. С. 31.
16. Архив Российского этнографического музея (АРЭМ). Ф. 7. Оп. 2.
17. Лебина Н. Б. Повседневная жизнь советского города: нормы и аномалии. 1920-1930 годы. СПб., 1999. С. 22.
18. Постников Е.В. Южно-русское крестьянство. М., 1891. С. 131.
19. Воейков Д.И. Экономическое положение крестьян в черноземных губерниях. СПб., 1881. С. 7.
20. Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 796. Оп. 442. Д. 227. Л. 4.
21. Птицын В. Обычное судопроизводство крестьян Саратовской губернии. СПб., 1886. С. 86.
22. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 586. Оп. 1. Д. 120а. Л. 43.
23. Быт великорусских крестьян-земледельцев. Описание материалов этнографического бюро кн. В. Н. Тенишева. М., 1993. С. 75.
24. Кычигин А.В. В конце XIX века // Странник. 1897. № 2. С. 40.
25. Государственный архив Тамбовской области (ГАТО). Ф. 181. Оп. 1.
26. Бунаков Н. Сельская школа и народная жизнь. СПб., 1906. С. 46.
27. Громыко М.М. Мир русской деревни. М., 1991. С. 114.
28. Никольский В.И. Тамбовский уезд. Статистика населения и болезненности. Тамбов, 1885. С. 38.
29. Медицинский отчет по лечебнице душевно-больных Тамбовского губернского земства за 1887 - 1899 гг. Тамбов. 1888 - 1900.
30. Бехтерев В.М. Внушение и его роль в общественной жизни. [Электронный ресурс]. URL: http://psyfactor.org/lib/behterev2.htm (дата обращения 24.06.2010).
31. Янгулова Л.В. Юродивые и умалишенные: генеалогия инкарцерации в России. [Электронный ресурс]. URL: http://ecsocman.hse.ru/text/19172068/ (дата обращения 03.03.2012).
32. Арсеньев К.К. Из недавней поездки в Тамбовскую губернию // Вестник Европы. 1892. № 2. С. 836.
33. Лаухина Г.В. Трудовой состав крестьянских хозяйств Центрального Черноземья в 80-90-е гг. XIX в. (гендерный аспект) // Вестник ТГУ. Вып. 12(92). 2010. С. 258.
34. Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 950. Оп. 1. Д. 273. Л. 4об.
35. Гернет М.Н. Детоубийство. Социологическое и сравнительно-юридическое исследование. М., 1911.
36. Линденберг В. Материалы к вопросу о детоубийстве и плодоизгнании в Витебской губернии. Юрьев, 1910.
37. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1980. Т. 3. С. 444.
38. Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII - начало XX в.) В 2-х т. СПб., 2000. Т. 1. С. 201.
39. Бородаевский С.В. Незаконнорожденные в крестьянской среде // Русское богатство. 1898. № 10. С. 239.
40. Михель Д.В. Общество перед проблемой инфантицида: история, теория, политика // Журнал исследований социальной политики. 2007. Т. 5. № 4.
41. Косарецкая Е.Н. Мотивационный комплекс женских преступлений во второй половине XIX - начале ХХ вв. (по материалам Орловской губернии) // Управление общественными и экономическими системами. 2007. № 1(9).
42. Государственный архив Тамбовской области (ГАТО). Ф. 66. Оп. 2.
43. Козловская мысль. 1915. 12 мая.
44. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 1791. Оп. 2. Д. 198. Л. 20, 21.