Сельские жители были убеждены, что причиной умопомешательства человека могли стать злонамеренные действия со стороны колдуна, ворожейки. Про таких несчастных в селе говорили, что их «испортили», «навели порчу». Такого рода события порой воспринимались жителями деревни как угроза всему обществу и поэтому требовали немедленных и решительных действий. Примером может служить следующий случай. В конце января 1879 г. в д. Врачево Тихвинского уезда Новгородской губернии заболела крестьянка Екатерина Иванова. Ранее от подобной болезни умерла ее родная сестра, утверждавшая перед смертью, что попорчена Игнатьевой, местной ворожейкой. Так как Иванова выкликала, что попорчена Игнатьевою, то ее муж, отставной рядовой Зайцев, подал жалобу уряднику, который и приезжал в деревню для производства дознания. Но самочинная расправа селян опередила действия коронной власти. «Крестьянин Никифоров просил крестьян защитить его жену от Игнатьевой, которая будто бы собирается ее испортить, как об этом выкликала больная Екатерина Иванова. Игнатьеву заперли в хате, заколотили окна и сожгли. Трех участников самосуда приговорили к церковному покаянию, остальные признаны невиновными»[30].
С целью «поправить ум» родные больного обращались за исцелением к местному знахарю или возили больного по святым местам [1, т. 6, с. 299]. В Нижегородской губернии в таких случаях обращались к услугам стариков-раскольников, которые «отчитывали одержимых и порченных по старинным рукописным книгам» [1, т. 4, с. 180]. К медицинской помощи жители села прибегали редко и не часто отправляли сумасшедших в лечебницу для душевно больных. При тихом умопомешательстве больному предоставляли полную свободу, при буйном - его сажали на цепь, приковывая к стене [1, т. 6, с. 248]. В д. Попышево Займищевской волости Пошехонского уезда Ярославской губернии крестьянку, страдавшую буйным помешательством, держали на цепи целых семь лет. По сообщению из Тверской губернии, отношение к сумасшедшим в местных деревнях было жестокое. Ухода за ними никакого не было, особенно в летнюю пору, когда они становились для членов семьи тяжкой обузой [1, т. 1, с. 479]. Жители сел Санкт-Петербургской губернии обходились с сумасшедшими безжалостно: их били, скверно кормили, держали связанными, ожидая, что к ним вернется разум, и только после долгих мучений отправляли их в больницу [1, т. 6, с. 377].
Крестьяне в большинстве своем, не обладавшие элементарными медицинскими знаниями, не всегда могли определить наличие психического расстройства и необходимость оказания врачебной помощи. По сообщению (1899 г.) информатора из Грязовецкого уезда Вологодской губернии, местные жители не имели представления о различных формах психических расстройств, а повреждение рассудка или умопомешательство у человека они объясняли тем, что он забыл Бога [1, т. 5, ч. 2, с. 236]. Такое объяснение было вполне характерно для традиционного крестьянского сознания. На задачу просвещения деревенских жителей в этом вопросе указывал один из земских врачей Казанской губернии в своем обращении, выдержку из которого мы приводим ниже. «…Приведенные обстоятельства не могут не быть признаваемы по причине совершенного незнания в крестьянском сословии таких способов действий, по которым можно приобщить виденный случай к помешательству… Я считаю своим долгом покорно просить Казанскую духовную Консисторию, не найдет ли она возможность распространить сообщенные мною сведения между сельским духовенством, пригласить священников убеждать всех прихожан к немедленному помещению вновь заболевших душевнобольных в Казанский окружной дом умалишенных…» [31].
Душевная болезнь одного из членов сельской семьи всегда имела для крестьянского двора негативные последствия, которые выражались, прежде всего, в потере полноценного работника. Психическое расстройство также могло стать причиной невозможности выполнения крестьянкой ее домашних и сельскохозяйственных дел. Земский деятель К. К. Арсеньев писал о хозяйстве деревни Милашенка Тамбовской губернии, где хозяином был семнадцатилетний подросток Емельян Моргунов: «У него есть мать, но глухая и полуидиотка, ни в чем ему не помогающая, и четверо маленьких братьев и сестер. Моргуновы были вынуждены побираться. Корова давно продана, а топить избу было нечем» [32]. Еще хуже дела обстояли там, где больная была вдовой или не имела родни. Так среди крестьянок, обративших в Воронежскую губернскую земскую управу, было несколько душевнобольных. Сорокадевятилетняя Дарья Петрова, у которой не было никаких родственников, «к личному труду по малоумию неспособна». Вдова Капитолина Ильина из Новохоперского уезда была «постоянно одержима болезнью» [33]. Прокормить себя самостоятельно эти женщины не могли. Их существование обеспечивали родственники, а при отсутствии таковых больным крестьянкам помогали односельчане и земства.
Сельский сумасшедший являлся традиционным объектом насмешек, а порой и издевательства со стороны местных ребятишек. Его появление на деревенской улице, поступки и слова всегда привлекало внимание деревенских детей. Они дразнили и оскорбляли сельского «дурачка», а его реакция, как правило, вызывала у них хохот [1, т. 1, с. 479]. Родители никогда не поощряли такие потехи, часто даже наказывали детей за злые шутки [1, т. 6, с. 376]. Правда, иногда сами взрослые забавы ради заставляли деревенских «дурачков» бегать босиком по снегу за угощение рюмкой водки. Порой такие шутки имели трагический финал. Так в д. Канева Жерноковской волости Вологодской губернии местный крестьянин сказал Дмитрию Васильеву, в шутку о том, что его жена изменяет ему. Крестьянин, уже проходивший лечение в больнице для душевнобольных, принял слова соседа за правду, пришел в свой дом, схватил топор и зарубил жену и двоих малолетних детей [1, т. 5, ч. 2, с. 377]. Контроля со стороны односельчан требовали и умственно отсталые дети. Их шалости, как в прочем и действия душевно больных взрослых, могли иметь для жителей села самые печальные последствия. В материалах медицинских экспертиз психиатрической больницы Тамбовского земства находим этому подтверждения. 10 летний мальчик, страдающий идиотизмом, в 1891 г. дважды поджигал родную деревню [29, 1892, с. 50]. Крестьянин П-в, 42-х лет, имевший диагноз ранее слабоумие, устроил в селе поджог, в результате которого сгорело 29 домов, после чего он пытался зарезать жену и сына [29, 1913, с. 64]. Житель с. Матвеевского Майдана Спасского уезда Максим Ч-н, 19 лет, 21 января 1897 г. в состоянии умопомешательства зарубил топором свою мать [29, 1898, с. 68].
Потеря рассудка, психические заболевания не являлись распространенным явление в русском селе конца XIX в. Условия жизни селян, характер их деятельности, в целом деревенская среда не способствовали возникновению душевного недуга. Хотя оставалось действие факторов, связанных с дурной наследственностью, алкоголизмом, последствиями заболеваний. Отношение к сумасшедшим в деревне определялось как традиционным религиозным сознанием жителей села, так и степенью просвещенности русских крестьян. В зависимости от местности, а, следовательно, и существовавших традиций это отношение варьировалось от сочувственного до пренебрежительного, а порой и жестокого. Определенную роль в этом играли жизненные стереотипы, а также личные качества деревенских жителей. Факты умственного расстройства в селе воспринимались как явление неординарное, а поведение деревенских сумасшедших как нарушающее привычные нормы и потенциально опасное.
Детоубийство и плодоизгнание
Проблема инфантицида (детоубийства) традиционно привлекает к себе внимание исследователей различных специальностей: историков, этнологов, судебных медиков, юристов. Этот интерес обусловлен как спецификой данного вида преступления, так и содержанием мотивационного комплекса. В обыденном восприятии общества детоубийство, безусловно, есть явление экстраординарное. К сожалению, оно не является таковым для уголовной статистики.
Уголовное законодательство дореволюционной России подвергало детоубийц суровому наказанию. В «Уложении о наказаниях» 1885 г. статьей 1451 предусматривалось за убийство новорожденного ребенка матерью наказание в качестве 10-12 лет каторги или 4-6 лет тюремного заключения. Но если женщина оставила ребенка без помощи от «стыда и страха», то наказание могло быть уменьшено до 1,5-2,5 лет тюрьмы. Ссылка на каторгу за детоубийство в Уголовном уложении 1903 г. была заменена тюремным заключение сроком от 1,5 до 6 лет.
Оценка тяжести преступления по нормам обычного права была созвучна положениям официального законодательства. Правовой обычай русской деревни признавал убийство женщиной своего незаконнорожденного ребенка столь же тяжким преступлением, как и другие убийства [16, д. 1054, л. 6]. По наблюдениям народоведа Е. Т. Соловьева, «на прелюбодеяние, разврат, детоубийство и изгнание плода народ смотрит как на грех, из которых детоубийство и изгнание плода считается более тяжкими» [34].
Отсутствие статистических данных о детоубийствах в России ранее середины XIX в. не дает возможность установить объективную картину этого явления. Однако можно утверждать, что во второй половине XIX в. число таких преступлений в стране возросло. По данным уголовной статистики, за детоубийство и оставление новорожденного без помощи в России было привлечено к ответственности за 1879-1888 гг. - 1481 женщина, за 1889-1898 гг. - 2276 [35, с. 69]. В селах этот вид преступления был распространен более широко, чем в городах. Из 7445 детоубийств, зарегистрированных в 1888-1893 гг., на города пришлось 1176, а на селения 6269 преступлений [35, с. 143]. В период 1897-1906 гг. проживало в уездах 88,5% осужденных за детоубийство [35, с. 143]. По данным доктора медицины В. Линдерберга из числа женщин, обвиненных в детоубийстве, на долю крестьянок приходилось 96% [36, с. 76]. Таким образом, это преступление было «женским» по признаку субъекта, и преимущественно «сельским» по месту его совершения.
В русском селе не редки были случаи «присыпания» младенцев, т.е. во время сна матери заминали своих детей [1, т. 3, с. 559]. В. И. Даль в «Толковом словаре живого великорусского языка» приводит специфический термин, обозначающий нечаянное убийство ребенка, - «приспать». «Приспать или заспать младенца, положить с собою, навалиться на него в беспамятном сне и задушить» [37]. Делалось это сознательно или нечаянно судить трудно, но крестьяне считали «присыпание» тяжелым грехом, как впрочем, и церковь. Можно предположить, что часть таких смертей младенцев, являлась результатом умышленных действий, жертвами которых становились, как правило, нежеланные дети. Информаторы Этнографического бюро кн. В. Н. Тенишева сообщали, что незаконнорожденные дети чаще всего умирали в первые месяцы после рождения из-за намеренно плохого ухода, по причине «случайного» присыпания. Сами крестьяне говорили, что «зазорные все больше умирают, потому, как матери затискивают их» [1, т. 2, ч. 2, с. 383]. Это подтверждается и данными статистики. Смертность внебрачных детей была в 2,7 раза выше, чем у законнорожденных младенцев [38]. Но такие факты «случайных» смертей не становились предметом судебного разбирательства, а требовали лишь церковного покаяния. Священник налагал на такую мать тяжелую епитимью: до 4000 земных поклонов и до 6 недель поста [16, д. 2036, л. 4-5].
Рассмотрим мотивы преступления. В объяснение обвиняемых в детоубийстве женщин в качестве причины чаще всего назывался стыд и страх. Из 228 осужденных Витебских окружным судом за 1897-1906 гг. 84 женщины указали на стыд и страх перед родителями и родственниками и на стыд перед чужими людьми. В 59 случаях было указано на беспамятство и бессознательное состояние, при чем обвиняемые заявляли, что лишились сознания во время родов, а когда очнулись, ребенок был мертв [36, с. 38].
Боязнь общественного мнения в подавляющем большинстве случаев доминировала в мотивах совершения детоубийства. Крестьянка, родившая незаконнорожденного ребенка, подвергалась в деревне осуждению, а участь внебрачного дитя была незавидной. Внебрачные дети были сельскими париями. Их называли: «выгонок», «половинкин сын», «сколотный», «семибатькович», «выблядок», «ублюдень». В некоторых местах Орловской губернии отношение к незаконнорожденным детям было настолько негативным, что их даже ограничивали в правах на наследство и в праве пользоваться мирской надельной землей [39]. Следует согласиться с утверждением современного исследователя Д. В. Михеля о том, что «резко отрицательное отношение общества к внебрачным детям, как и к внебрачной сексуальной жизни женщины, привело к тому, что от таких детей всячески стремились избавиться» [40, c. 442].
Одной из причин детоубийств являлась крайняя нужда. Приведем показания крестьянки Матрены К., вдовы 32 лет, дело которой слушалось в 1902 г. в рязанском окружном суде. «Я задушила своего мальчика из-за стыда и нужды; у меня трое законных детей, все малолетние и мне их нечем кормить, так что я хожу побираться Христовым именем, а тут еще новый появился ребенок» [35, с. 292-293]. Показателен и другой пример из судебной практики. В 1914 г. 22-летняя крестьянка В. Беседина из Орловской губернии, когда её муж и свекор ушли на заработки, осталась с полуторагодовалой дочерью и свекровью, у которой тоже были маленькие дети. В поисках заработка она попыталась устроиться прислугой, но хозяйка отказалась взять её вместе с ребёнком. Тогда крестьянка решила избавиться от ребёнка. Рано утром она вырыла на кладбище руками яму и закопала дочь живьём. Отсутствие данных не позволяет создать психологический портрет преступницы и выявить в ее действиях роль психологического фактора. Подсудимая была признана вменяемой и наказана по всей строгости закона. Суд приговорил её к лишению всех прав состояния и ссылке на каторжные работы на 10 лет [41, с. 7].
Боязнь худой молвы и страх перед родными толкали женщин на преступление. Обвиняемая крестьянка Анастасия Г., привлеченная к ответственности в 1908 г., признала себя виновною и объяснила, что, будучи замужней, забеременела во время продолжительной отлучки мужа от постороннего мужчины. Еще, будучи беременной, она решила убить ребенка и спрятать труп [35, с. 285]. Таким образом, в ряде случаев детоубийство планировалось заранее.
Характерным было и стремление матерей-детоубийц скрыть следы преступления. Чаще всего труп новорожденного пытались скрыть на месте или вблизи места, где произошли тайные роды. Как правило, это хлев, сарай, двор. Из материалов следственных дел прокурора Тамбовского окружного суда следует, что местные крестьянки избавлялись от внебрачных детей, бросая их в реку, кучи навоза, на улице, в общем клозете. Река Карай Кирсановского уезда этой же губернии была традиционным местом, где женщины оставляли новорожденных [42, д. 3479, л. 12]. Газета «Козловская мысль» от 12 мая 1915 г., в разделе криминальной хроники сообщала, что «крестьянка Анфиса Дымских, 20 лет, жительница с. Ярок Козловского уезда Тамбовской губернии, 1 мая 1915 г. родила девочку, прижитую вне брака. Боясь мести со стороны мужа, она задушила ребенка, а труп зарыла в яму, вместе со сдохшей свиньей» [43].
Следует признать, что убийство матерями младенцев в русской деревне начала XX в. не было событием исключительным. Приведем сведения лишь по одной Курской губернии и только за один месяц, декабрь 1917 г. Вот выдержки из милицейских сводок: «12 декабря в селе Линове крестьянка Анна Исаева, родив ребёнка, закопала его в солому»; «В селе Верхней Сагаровке 17 декабря крестьянская девица Анастасия Коломийцева родила ребенка и закопала его в землю»; «21 декабря в хуторе Казацко-Рученском крестьянка Евдокия Круговая, 19 лет, родив ребенка, закопала его в сарае» [44].