Все дореволюционные исследователи данной проблемы сходились во мнении о том, что сельское пьянство носило обрядовый характер. Праздник в восприятии крестьянина был непременно связан с употреблением вина. Согласно народной пословице «кто празднику рад - тот до свету пьян», крестьянин считал своей священной обязанностью напиться в праздник еще до обедни [1, т. 3, с. 334]. Корреспонденты Этнографического бюро кн. В. Н. Тенишева сообщали, что в большие религиозные праздники выпивка в селе - обычное дело. Традиционно «пьяными» днями в селе считались Рождество, Пасха, масленица, престольный праздник. В народе говорили: «Без блинов не масленица, а без вина не праздник» [23]. Корреспондент «Тамбовских губернских ведомостей» в 1884 г. отмечал, что в храмовые праздники в селах идет поголовное, чрезмерное, продолжительное пьянство, сопровождаемое неприличными играми, плясками и всякого рода бесчинствами» [11, 1884, № 4]. Мало в чем ситуация изменилась и в начале века. В той же газете за 1900 г. утверждалось, что «с раннего утра до поздней ночи в дни наших престольных праздников только и видишь на селе толпы пьяных компаний в истерзанном виде, в бесшабашном разгуле» [11, 1900, № 108].
Праздник в народном восприятии был неразрывно связан с выпивкой. Его ждали, к нему готовились. Сельский праздник всегда был желанен, так как давал возможность прервать однообразную череду сельских будней. Наследие прошлых братин деревенский праздник был не только отдыхом от тягот ежедневного труда, но и формой консолидации сельского мира. Побывать на празднике в деревне считали долгом. Вот, что по поводу этой обязанности говорил один из крестьян: «Приготовиться к празднику, как бы это не было трудно, а надо. Бедный должен купить четверть ведра водки простой и бутылку красной, средний полведра водки и четверть красной, зажиточный ведро водки и четверть ведра красной. Богатый, 2-3 ведра простой и полведра красной. Это в храмовый праздник и Пасху» [16, д. 1093, л. 11]. Выпивка в праздник - непреложный закон сельского быта, фактически не оставлявший альтернатив. Это был один из стереотипов деревенской жизни, следование которому добивалось силой общественного мнения села.
«Престольные праздники празднуют так: крестьяне варят пиво (брагу) и покупают водку. Из соседних селений приходят знакомые и родственники, старшие члены семьи обоего пола. К близкой родне ходит и молодежь. Молодые люди напиваться до пьяна стесняются. Тот, кто не принимает участие в праздниках, то считается скаредным» [16, д. 2032, л. 2]. Традиционное восприятие крестьянами праздника хорошо выразил А. Кычигин. В своей статье он отмечал, что «понятие «праздник» в умах народа соединяется с гулянкой, пьянством и разгулом. Праздники в селе сопровождаются пьянством, усиленным сквернословием, часто буйством, дракой» [24]. Дело до суда в таких случаях доходило редко, поссорятся, подерутся и помирятся без постороннего вмешательства.
Алкоголь был плотно вплетен в канву жизненных событий крестьянской семьи. Без спиртного не обходилось ни одно семейное событие будь-то свадьба, крестины, похороны. Ради экономии свадьбы крестьяне стремились приурочить к храмовому или двунадесятому празднику [25, д. 1835, л. 163об]. Все предсвадебные обряды: сватовство, смотрины, запой и т.д. сопровождались обильной выпивкой. Об отце, просватавшего дочь, в деревне говорили, что он «пропил девку». В предсвадебный пир - «запой», невестину родню угощали до хмеля. Величайшей честью для хозяев было то, что гости уходили пьянее пьяного. Сама сельская свадьба редко обходилась без 5 ведер вина и превращалась трехдневную пьянку [11, 1889, № 5]. Священник А. Кудрявцев из Курской губернии в ответе на анкету Этнографического бюро в 1899 г. сообщал: «Свадьба обходится в 60 рублей. Самый бедный крестьянин покупает на свадьбу 4-5 ведер водки. Обильная попойка при браке поддерживается отчасти крестьянским самолюбием, старанием не ударить лицом в грязь, показать себя особенно перед новой родней, перед людьми другого прихода, другой местности: «смотри, дескать, как мы гуляем» [16, д. 686, л. 16, 17]. Стремление крестьянина гульнуть на «широкую ногу», отметить праздник «не хуже, чем у других» являлось доминантой в повседневном поведении крестьянина.
Пили также в селе и на проводах в армию. Молодые люди, уходившие в солдаты, несколько дней подряд собирались друг у друга по очереди, пили водку и развлекались. Иногда, такие гулянки заканчивались драками и увечьями. Крестьяне к таким выходкам «годных» относились снисходительно, считая, что новобранцы имеют право хорошо погулять в последние дни перед службой. Вот как описано гуляние рекрутов в Карачаевском уезде Орловской губернии информатором Морозовым. «Пьют с начала на свои деньги, бывая сегодня у одного, завтрак у другого, заходят гостевать к родным и близким, знакомым, которые тоже угощают. На последних днях дают общественные деньги по 3 руб. на брата, почему пьянство и веселье «гожих» в последние дни доходит до своего максимума. В городе во все время пребывания пьют и ходят с гармошкой в руках по улице [16, д. 1107, л. 5].
Большинство исследователей русской деревни, не без основания, обращали внимание на такое явление как пьянство сельского схода. «Я не знаю ни одного крестьянина, - делился свои наблюдениями сельский информатор из Орловской губернии, - который пил бы водку каждый день по рюмке и по две, но при случае очень редкий не напьется допьяна, а случаев выпадает много: выборы старшины, судей, старосты, сотского, наем пастуха, сев конопли, сбор общественных денег, - все это является достаточным поводом для того, чтобы устроить общественную попойку» [1, т. 3, с. 174]. Аналогичные суждения содержатся в работе сельского учителя Н. Бунакова. В своем сочинении он делает вывод о том, что «мужик любит выпивать на дармовщинку. Он охотно напивается при сдаче общественной рыбной ловли - на счет съемщика, при заключении условий на какую-нибудь работу целым обществом - на счет нанимателя, при найме общественного пастуха - за счет общества и т.п.» [26]. Коллективная пьянка на сходе в русской деревне была обыденным явлением. Благочинный 7-го Тамбовского округа сообщал в духовную консисторию (1908 г.) о том, что мирские сходы и всякие заседания по общественным делам начинаются и заканчиваются попойкой [25, д. 2076, л. 9]. Решение мирских проблем всегда создавало множество поводов для массового пьянства. На сельских сходах пили в случаях избрания на должность, найма пастуха, раздела полей и лугов, сдачи в содержание мостов и кабаков, сдачи в аренду мирских земель, наложения штрафов, учета недоимок[11, 1882, № 103]. В понятии крестьян сложилось представление, что быть на сходе и не пить водки - нельзя. Не пить водки кому-либо, участвующим в сходке, значит отделится от общества, не разделять его взглядов [10]. Справедливую оценку таким «пьяным» решениям сходов дал писатель - демократ Н. М. Астырев. Он в частности отмечал, что «желание выпить миром приводит к тому, что сход делает невероятные вещи: отдает за бесценок мирскую землю, пропивает в виде штрафов чужой стан колес, закабаляется за гроши, прощает крупную растрату мошеннику - старосте» [14, с. 368].
Важную роль играла водка при приведении в исполнение решения сельского схода. Автор корреспонденции из с. Овстуга Брянского уезда Курской губернии (1898 г.) сообщал, что «если магарыч поставлен, приговор приводиться в исполнение сразу, иначе дело будет вестись до тех пор, пока крестьянин не угостит мир» [16, д. 1078, л. 86]. Угощение сельского схода вином осуществлялось и при других правовых решениях: установлении опеки, усыновлении, избрании на должность [16, д. 1048, л. 3].
Содержание этнографических источников едино в утверждении о том, что ежедневное употребление спиртного не было характерно для русского крестьянина. Корреспондент из Ярославской губернии (1898 г.) отмечал, что ему не приходилось встречать ни одного крестьянина, который бы пил водку ежедневно перед обедом и ужином [1, т. 2, ч. 2, с. 207]. Для большинства крестьян употребление алкоголя определялось не склонностью к выпивке, а общественными обычаями. В деревне не пили в будние дни, особенно в страдную пору. Крестьяне не употребляли спиртное в постные дни (среду и пятницу), так как это в деревне считалось большим грехом. Посты, особенно Великий и Успенский, соблюдались строго и мужики в эти дни водки не пили [27].
Употребление алкоголя в русской деревне было неравномерным в течение года, что зависело от агарного календаря, времени постов и т.п. В связи с этим интересно наблюдение земского врача В. И. Никольского, который в частности писал: «Мужик так же редко видит водку, как и мясо, и так же набрасывается на нее со всей жадностью. Обыкновенный мужик пьет водку, может - быть десять дней в году, но за то уже пьет вволю, до пьяна, пропивает такие деньги, на которые он мог бы быть сыт продолжительное время» [28]. В этом следует видеть проявление психологии русского мужика. Как надрывался пахарь в поле до разрыва жил, так он и пил вино - на полную катушку, до беспамятства. Еще земская статистика заметила, что пик потребления алкоголя в русской деревне приходился на окончание сельскохозяйственных работ, на это период приходилось и наибольшее количество сельских свадеб. По всей видимости, выпивка для крестьян являлась единственно доступным удовольствием, дававшим возможность на время забыть обычную тяготу и неприглядность жизни.
Регулярно водку в селе пили единицы, как правило, сапожники, кузнецы, отходники, т.е. лица не связанные с аграрным трудом. По мнению ярославских крестьян, развитию пьянства способствовали отхожие промыслы (работы на винокуренных заводах) и жизнь в городе. Они считали, что сапожники, кузнецы, бондари «набаловались» и привыкли к водочке благодаря своему занятию [1, т. 2, ч. 2, с. 205].
Пагубное пристрастие к спиртному распространялось в крестьянской среде по причине возросшей социальной мобильности сельского населения. Процесс модернизации, сопровождающийся ломкой патриархальных устоев, наряду с позитивным началом, вносил в жизнь села далеко не лучшие черты городского быта. В условии потери социальных ориентиров, маргинализации российского общества, алкоголизм выступал вполне закономерным следствием произошедших изменений.
Традиции общинного уклада, консерватизм крестьянской жизни, интересы собственного хозяйства - все это факторы, которые удерживали крестьянство от повального пьянства. Социальные катаклизмы начала века, возросшая мобильность сельского населения вели к ломке традиций крестьянского мира. Рост девиантного поведения крестьян, во всех его проявлениях, стал закономерным следствием утраты привычных жизненных ценностей, увеличения доли маргинальных слоев. Сельская молодежь воспринимала вино и последующее хулиганство как свидетельство собственного удальства, как демонстративный вызов традициям и нравам старшего поколения.
Деревенские сумасшедшие
Как и алкоголизм, психические расстройства не были распространены в деревне (в большей мере это было явление городской жизни) и душевнобольных в русском селе конца XIX в. было мало. Русские крестьяне продолжали жить в традиционном обществе, с его размеренностью и предсказуемостью, а привычное занятие - хлебопашество, было тем видом деятельности, которое не создавало причин для умопомрачения. Следует признать, что рост психических заболеваний стал неизбежной платой за модернизацию общества.
Если все же говорить о числе душевнобольных в российском селе, опираясь на данные медицинской статистики, то можно с уверенностью утверждать, что такого рода заболевания среди крестьян встречались не часто. Возьмем для примера Тамбовскую губернию, типично агарный регион, с преобладанием крестьянского населения. По данным ежегодных отчетов лечебницы для душевнобольных Тамбовского губернского земства, в ней за период с 1887 по 1899 г. поступало для излечения в среднем около пятисот больных. Крестьян среди душевнобольных было около 60%, притом, что в населении Тамбовской губернии они составляли не менее 90%. Это по сословной принадлежности. А по роду занятия, поступивших на излечение больных, земледельцы составляли менее 50% от их числа [29]. Половое соотношение среди крестьян - пациентов этой лечебницы было следующим: мужчины преобладали и составляли около 62% [29]. Крестьянки, по всей видимости, в отличие от мужиков, были менее подвержены умственному расстройству.
Русские крестьяне разделяли душевнобольных людей на слабоумных от рождения, сумасшедших, потерявших рассудок в зрелом возрасте. Была еще категория бесноватых, юродивых и кликуш, анализ которой мы оставляем за рамками настоящего исследования. Что касается до душевнобольных, то по данным этнографических источников конца XIX в. жители села не делали различия между больными родившимся слабоумными и потерявшими рассудок в известном возрасте. И те и другие в русской деревне являлись объектом сожаления и забот.
Причину рождения в семье слабоумного ребенка крестьяне объясняли грехом родителей. Слабоумие ребенка, по мнению сельских жителей, являлось следствием того, что он был зачат в постные дни или накануне двунадесятого праздника, т.е. в то время, когда супруги должны были избегать интимной близости. Появление на свет умственно неполноценного ребенка, как говорили на селе «дурачка» бросало тень на репутацию всей семьи. Жители Ростовского уезда Ярославской губернии утверждали, что «дурость от рождения за порок считается, значит, глупость есть во всем роду» [1, т. 2, ч. 2, с. 384]. И относились к таким детям местные крестьяне с пренебрежением. «Что их жалеть, - говорили, - они все едино как животные, - ничего не понимают, и никогда в ум не приходят» [1, т. 2, ч. 2, с. 384]. В вологодских селах со слабоумными детьми «родные обращались грубо, как с людьми бессмысленными, и видимо без всякой жалости, так как нередко наносили удары, забывая совсем, что они такие же люди и притом их близкие родственники» [1, т. 5, ч. 2, с. 376].
Однако в большинстве русских сел к местным «дурачкам» относились с состраданием, как людям убогим, а значит требующим заботы и попечения. Безумным от рождения оказывали поддержку в одежде, пище и уходе за собой [1, т. 6, с. 376]. В селах Калужской губернии местные жители были уверены в том, что «дурак» или «дурочка» ? «Божьи люди». А, следовательно, их надо беречь, жалеть, так как они приносят счастье своей деревне, их несчастье искупает грехи не только своих родных, но и всех односельчан. Следует заметить, что такие неполноценные дети в русском селе имели ограниченные, но все же возможности социальной адаптации. Слабоумные подростки часто у крестьян исполняли обязанности пастухов и пользовались в деревне полной свободой [1, т. 2, ч. 1, с. 507].
Человека, потерявшего рассудок в зрелом возрасте, в деревне называли «помешанным», и о таком на селе говорили, что «он заговаривается». По утверждению корреспондентом Этнографического бюро, умопомешательство среди крестьян случалось редко, а если такое и случалось, то об этом говорили, что такой то «с ума спятил, или ошалел», и объясняли это тем, что на него нашла нечистая сила [1, т. 5, ч. 2, с. 376]. Как правило, первые дни за сумасшедшим присматривали, чтобы «чего не надела над собой или над деревней» [1, т. 4, с. 560]. И такие опасения, как показывают документы, были обоснованы. Летом 1900 г. в д. Жилетове Мещовского уезда Калужской губернии сошел с ума крестьянин Бахвалов. Он убежал в лес, где периодически кричал страшным голосом, чем наводил ужас на женскую часть села. Местные бабы боялись ходить в лес по грибы. В деревне рассказывали, что у одной он отнял хлеб, у другой порвал платье, и даже то, что у него еле отбили девочку 12 лет, которую он чуть не изнасиловал [1, т. 3, с. 560]. То, что деревенские сумасшедшие могли быть социально опасными, подтверждает и случай в селе Большая Талинка Тамбовской губернии, произошедший 11 марта 1896 г. Жительница этого села крестьянка Саломонида Фоменкова попросила приглядеть за ее детьми, дочерью семи лет и грудным младенцем, своего односельчанина Григория А-в, 18 лет. Когда она вернулась, ее дочь Прасковья плакала, и на расспросы матери сказала, что ее изнасиловал Малор, это было уличное прозвище Григория. Судебно-медицинская экспертиза подтвердила растление девочки, а сам насильник был признан невменяемым [29, 1897, с. 50].