В сводках особого отдела ОГПУ по ОКДВА отмечалось, что иногда кулацкая (антиколхозная) агитация облекалась в форму контрреволюционной поэзии, присылки в письмах «классических» стихотворений. Так, в письмо на имя красноармейца 2-й дивизии Протопопова от брата из Томского округа было вложено стихотворение следующего содержания:
«Свобода
Рабами темными в тайге,
Живем мы все крестьяне.
Страдаем, мучаемся мы все,
Ведь видите вы сами,
Живем, страдаем, терпим муки,
За что? За собственное свое.
Болит рука и ломит руки,
Ох, наше ... (не цензурно. -А.И., О.Ф.) житье, Когда же будем мы свободны,
Когда не будем мы тужить А будем, мы так всенародно,
Чтобы нам жить и не тужить.
А жить тут, самое в Советской власти,
Она дала в тайге нам счастье,
Работать бревна и дрова» [Там же. Л. 36].
В отдельных случаях протестные настроения выступали в форме написания и распространения воззваний, листовок и т.д. , причем такая работам глубоко конспирировалась. Так, 23 февраля 1930 г. в уборной 76-го полка 26-й дивизии появилась надпись такого содержания: «Власть коммунистам, земля коллективистам, деньги политрукам, а крестьянам. (нецензурно. - А.И., О.Ф.)». Автор надписи выявлен не был. Отдельные, наиболее передовые, элементы пытались теоретически обосновать кулацкое движение в форме сочинения «ученых» листовок. 9 марта 1930 г. в тумбочке курсанта Владивостокской пехотной школы, члена ВЛКСМ Гнильницкого было обнаружено написанное в тетради его рукой воззвание:
«Воззвание к русскому народу от 2 марта 1930 г.
На смену свалившегося с плеч рабоче-крестьянского класса помещечье-царского гнета возросла новая волна, волна истребления крестьянства как класса. В настоящий момент, когда Россия стонет от новой, т.е поставленной в другой форме эксплуатации, когда всему русскому народу в ближайший срок угрожает не описанный еще в нашей истории голод, русский народ, которого в период столь тяжелой войны смогли пустыми, ничем не оправдываемыми в настоящий момент обещаниями увести под свою крышу коммунисты и еврейское племя, которое в данный момент является одним из лютейших врагов рабочего класса, - нужно положить конец. Необходимо обдумать и решиться еще на одну столь важную операцию, которая должна выжечь все корни того, на кого русский народ смотрит с ненавистью. Если не так давно в достижении свободы, равенства и братства пролито много крови, то в настоящий момент начатое нужно довести до конца. Для яркости возьмем наше крестьянство, и если мы углубимся в него, то увидим, что его хозяйство несет полный развал, который чувствительно отражается на городском населении.
Граждане! Ведь позорно и думать, чтоб страна, в которой две трети населения занимается земледелием, страна, имеющая лучшие плодородные земли всей Европы, - перешла на паек. Для русского народа недопустимо, чтобы его лучшую землю обрабатывали жидовские машины, племя которых и торгует хлебом с другими странами, тем самым и ведет наш народ к полной гибели. Нашего темного мужика одурманивают еще не видимой до сих пор в истории бессмыслицей. Если для внезапного налета саранчи мы роем ямы и, наполненные последней, зарываем ее, то и под наше крестьянство ямы уже вырыты, и нам нужно приложить все усилия, чтобы не дать засыпать его. Возьмем политику коммунистов в объединение в колхозы. Эта такая хитрая политика, которую как можно, но скорее нужно понять.
Идти в колхозы нужно лишиться всего своего хозяйства, а крестьянин без хозяйства - это все равно, что судно без руля, которое в зависимости от погоды идет в любую сторону. В этом и заключается их жидовская политика. Обезоружить крестьянство, отобрать все хозяйство в свои руки, и тогда оно будет иметь полную возможность русское крестьянство сделать своими рабами» [Там же. Л. 61-62]. В этот же день Гнильницкий был арестован.
Отметим, что листовки, воззвания и надписи антисоветского характера в общественных местах являлись одной из самых распространенных форм проявления протеста и антисоветских настроений. Усиливавшийся на протяжении 1930-х гг. страх расправы со стороны органов ОГПУ (позже НКВД) заставлял недовольных и несогласных с курсом власти прибегать к подобного рода протестным проявлением. Только за 5 месяцев 1932 г. в частях ОКДВА было обнаружено 10 листовок, воззваний и надписей. Так, в 34-м полку 12-й дивизии при отправке из Омска была обнаружена листовка следующего содержания: «Внимание!!! Товарищи
красноармейцы! Ко всем сознательным, посмотрите, кто нами руководит и кто нас загоняет в кабалу, для того чтобы мы дрались между собой - товарищ с товарищем. Один ударник - почет ему делают, а другой - не ударник, ему нет почету. Для того, чтобы обострить между собой, посмотрите какую дисциплину они держат военную» [Там же. Д. 378. Л. 280].
В 62-м полку 21-й дивизии было обнаружено два анонимных письма. Приводим содержание второго из них:
«Еду в армию с весельем,
Говорил Максим Петру,
И за родину Советов не иначе как умру.
Проживя в кошмарной жизни,
парень стал совсем другой.
Нету родины свободной, превратили нас в рабов.
Нет доверья, голодуха и не смей сказать,
А иначе ты вредитель и на суд отдать.
Целый день с утра до ночи, точно вол везешь.
Где бы нужно отдохнуть, так нам пихают ложь.
И Максиму стало страшно, что за черт - кошмарно,
От ржанухи и бульона - в голове угарно».
В процессе следствия было установлено, что авторство принадлежало красноармейцу Монакову, из семьи крестьян-бедняков, беспартийному, исключенному из ВКП(б) [22. Ф. П-2. Оп. 1. Д. 378. Л. 303].
Вместе с этим заслуживает внимания, согласно сводкам ОГПУ, на начало 1930-х гг. совершенно новый метод антиколхозной агитации через письма - «метод присылки в армию коллективных кулацких писем, в которых явно провокационные сведения для большей убедительности подтверждаются несколькими подписями односельчан или родственниками». Так, в адрес красноармейца 36-й дивизии поступило от свата из Омского округа письмо, переполненное гневными обвинениями в адрес советской власти. В нем сообщались сведения о зверствах власти в деревне и т.д. В заключение автор указывал: «Вы писали, что вам не верится, что у нас так проделывают (раскулачивания и насильственная запись в колхозы), но я даю слово и голову на отсечение, что у нас так и есть. А если не верите, подпишутся еще люди на этом письме... Про нашу жизнь подписываются: Гриценко Дмитрий, Си-доренко Яков, Сидоренко Максим, Малюнка Павел» [Там же. Д. 244. Л. 37].
Имели место и оригинальные письма-инструкции на случай экстренной ситуации, связанной с раскулачиванием, лишением права голоса или выселением родных из деревни. Понимая, что при этом могут пострадать родственники, проходящие службу в армии или на флоте, родители пытались отвратить от них возможные неприятности: «Дорогой сынок, если меня станут притеснять или лишать права голоса, то тебе пришлют справку, тогда ты говори так: “Мне отец не нужен, пусть его лишают, а я буду служить, пока не кончу службу”, говори, что “я только здесь увидел свет”. Лишнего ничего не пиши», - указывалось в письме красноармейцу 36-й дивизии из Семипалатинского округа [Там же].
Родители или родственники военнослужащих не только посредством писем влияли на их настроение, но и личным общением. Члены семей красноармейцев приезжали в части для беседы, узнавали, как проходит служба, и рассказывали о домашних делах. В связи с расширением коллективизации количество приезжих родственников из сельской местности (так называемые ходоки») увеличилось, а вместе с ними увеличился приток информации о реальных (по мнению ходоков) процессах, происходящих в деревне. Данная информация, поступающая из первых рук, далеко не всегда была положительной. Так, только на начало марта 1930 г. по 2-й дивизии и 5-й кавалеристской бригаде было отмечено 7 случаев приезда деревенских ходоков. К красноармейцу 36-го артиллеристского полка
Руденко, беспартийному, середняку, приезжал отец, проживающий в Спасском районе Владивостокского округа, за советом относительно вступления в колхоз. Он был настроен положительно и советовал красноармейцам вступать в колхозы. К красноармейцу того же полка Тимощенко (зажиточный) из Гродековского района Владивостокского округа приезжал отец, подвергнутый бойкоту за несдачу хлеба. Приехал с целью добиться через сына снятия бойкота. При свидании с сыном Тимощенко жаловался на тяжелую жизнь деревни. Сын советовал отцу вступить в колхоз, но тот категорически отказался: «Я ведь все наживал своим горбом, а сейчас отдать все имущество бедноте, да я лучше его все проезжу, и когда ничего не останется, тогда войду». После отъезда отца Тимощенко просил политрука ходатайствовать о снятии бойкота с его жены: «Я не виноват, что отец зажиточный и ему объявили бойкот, я с удовольствием бы вступил в коллектив, но отец не хочет». К красноармейцу того же полка Кравчуку приезжала жена для получения совета - вступать или нет в колхоз? Она рассказала мужу о том, что у «крестьян все отбирают, и поневоле приходится идти в колхоз». Кравчук дал жене совет вступать в колхоз [Там же. Л. 37-38].
Помимо коллективных писем, в частях и соединениях ОКДВА получили распространение анонимные письма, в которых рисовалась печальная картина бесчинств властей, происходящих в деревне. Вместе с тем они подстрекали военнослужащих к дезертирству из армии и саботажу. Красноармеец 21 -й стрелковой дивизии Шабуров получил анонимное письмо следующего содержания: «У нас все забрали, а вы что смотрите и молчите, разве не знаете, что советская власть до кисок (т.е. кошек) доходит». В Ленинский уголок 9-й роты 120-го стрелкового полка была подброшена анонимная записка такого содержания: «Единоличники, за что мы боремся. у наших отцов и матерей по-следнее зерно выгребают, последнюю корову забирают. Давайте, братцы, подумаем, к чему нас социализм довел. Товарищи крестьяне, все силы в наших руках. Долой комсомольцев и коммунистов». Весьма нередки и такого рода заявления: «Хлеба не дают, что делать - спроси командира, - за что ты служишь в Красной Армии? Вы защищаете, а мы здесь помираем» и т.д. [Там же. Д. 380. Л. 133].
Таким образом, информация, поступавшая в армию в начале 1930-х гг., рисовала безрадостную картину жизни советской деревни, она свидетельствовала об отсутствии законности и добровольности в проведении коллективизации на селе. «Нашему крестьянству в деревне приходит конец жизни. За что ты в Армии проливаешь кровь, защищаешь границы, а нам житья нет. У нас в деревне много крестьян ушло неизвестно куда. Возможно, когда ты приедешь, фамилия Шабановых от такой жизни сведется на нет», - из письма красноармейцу 1 -й дивизии Шабанову, из семьи се-редняка. «Мы вошли в колхоз потому, что жизнь очень тяжелая пошла, которая нам не под силу. Если бы зайти в колхоз, то надо проститься со всем своим хозяйством. Если кто не идет в колхоз, то идет к распродаже имущества», - из письма красноармейцу 1 -й дивизии
Шитникову от родных из Иркутского округа. «Если кто не идет в коллектив, то его сразу причисляют к кулакам, делают опись имущества, которое тут же распродают. Каждое хозяйство подводят под кулацкое», - из письма красноармейцу 2-й дивизии из Кузнецкого округа. «Теперь у нас бедняков нет и середняков тоже, все кулаки, идет сплошная коллективизация. Кто не хочет в колхоз, то приходят, выставляют окна и говорят, иди, ночуй на снегу, все разъезжаются, кто куда знает», - из письма красноармейцу 2-й дивизии Артюхову из Новосибирска. «В деревне народ разъезжается, куда попало, мужиков не осталось, одни бабы. Собираются ночами и разъезжаются. Утром встанешь, и никого нет, а огонь горит. Бросают все свое имущество и бегут. Щербаков Дмитрий уехал ночью и бросил все свое имущество. Заплакал и поехал. Мы его провожали», - говорилось в тексте письма красноармейцу 2-й дивизии Моничеву из Никольск-Уссурий- ского. «Посмотрел бы ты, что творится в деревне и действительно страшный суд, там слышно застрелился, там ума лишился, за границу убегают. Беднота боится нормы и работы и упорно не вступает в колхоз», - из письма красноармейцу 2-й дивизии Сидорчуку от родителей со станции Уссури [22. Ф. П-2. Оп. 1. Д. 244. Л. 59-60]. «...Мы живем плохо... Дядю Омельку сослали в тюрьму на 1 год и на высылку на 5 лет. Тетю Федосу выгнали из хаты. живет у нас. Аленкову бабушку тоже выгнали и деда, вообще все их семейство выгнали из хаты. Тятя ездил на хутор исправлять долг к Никифору. отдать долг нечем, осталась одна кобыла. Ты, Матвей постарайся и приезжай в отпуск исправлять долги.», - говорилось в письме красноармейцу саперного батальона М.П. Колыхану [Там же. Д. 378. Л. 168].
В письмах отмечалась «неправильность» построения социализма в деревне. Иногда письма «кричали» о несправедливости, внося смятение в душу красноармейца. Под влиянием негатива военнослужащие открыто выступали против политики властей. «Советская власть довела крестьян до бешенства, посадили на пайки, излишки отобрали. Это не соввласть, а какое-то недоразумение . С этой пятилеткой сжали всех в кулак, и пикнуть не дают. В коллектив крестьян загоняют насильно.» - из высказываний красноармейца 2-й дивизии Долженко, из семьи зажиточных крестьян. «Это не советская власть, а грабиловка. Умышленно разоряют крестьянство и этим хотят заставить войти в колхоз и в коммуну, а там тебя будут эксплуатировать так, как им захочется», -из выступления красноармейца 2-й дивизии Скряка, из семьи кулака. «Власть неправильно строит колхозы, нужно было бы строить колхозы из бедняков и отдельно из зажиточных, а затем посмотреть, кто лучше будет жить и работать», - говорил красноармеец 2-й дивизии Дубровский, из зажиточных крестьян. «Зачем сейчас жмут на кулака и в колхоз не пускают, разве он не такой же человек, он в колхозе больше прибыли принесет, у него хозяйство больше», - заявлял красноармеец 2-й дивизии Селезнев, из семьи кулака-лишенца [Там же. Д. 242. Л. 38-39].