«Разрушитель устоев, способствующих рутине»: Л.А. Максимов (1873-1904) как музыкальный критик
А.М. Меркулов
Аннотация
В статье впервые исследуется критическое наследие одного из крупнейших российских пианистов последних десятилетий XIX - начала XX века Леонида Александровича Максимова (1873-1904) - малоизвестного современника Рахманинова, Скрябина, Метнера. В поле зрения автора статьи - свыше 50 избранных выступлений Максимова в печати, регулярно появлявшихся на протяжении полутора концертных сезонов (с сентября 1902-го по декабрь 1903 года) в газете «Русское слово», а также газетные публикации современных ему критиков. В рецензиях Максимова рассматривается творчество музыкантов разных специальностей - пианистов, скрипачей, виолончелистов, вокалистов, дирижёров, органистов, композиторов, в том числе Рахманинова, Скрябина, Метнера, Левина, Гофмана, Изаи, Кубелика, Сарасате, Неждановой, М. и Н. Фигнер, Видора, Никиша, Сафонова, Зилоти и др. Благодаря смелому, бескомпромиссному стилю критики Максимова читатель узнает много новых подробностей об искусстве его выдающихся современников. Серьёзные и обстоятельные разборы Максимова различных явлений искусства того времени, в которых он опирается и по-своему развивает традиции Чайковского, Танеева, А.Г. Рубинштейна, имеют не только историческое значение - они безусловно актуальны и в наши дни.
Ключевые слова: Леонид Александрович Максимов как музыкальный критик, музыкальная публицистика, исполнительское искусство, стили интерпретации, эстетические проблемы исполнительства, выдающиеся артисты конца XIX - начала XX века, исполнительские средства выразительности, концертная и музыкально-театральная жизнь Москвы рубежа столетий
Abstract
A.M. Merkulov. “The destroyer of the foundations that contribute to routine”: l.A. Maksimov (1873-1904) as a music critic
The article for the first time examines the critical legacy of one of the greatest Russian pianists of the last decades of the XIX - early XX century Leonid Alexandrovich Maksimov (1873-1904) - a little-known contemporary of Rachmaninov, Scriabin, Medtner. The author of the article has in his field of view over 50 selected speeches by Maximov in print, which regularly appeared during one and a half concert seasons (from September 1902 to December 1903) in the newspaper “Russian Word” [“Russkoe Slovo”], as well as newspaper publications of contemporary critics. Maximov's reviews consider the work of musicians of various specialties - pianists, violinists, cellists, vocalists, conductors, composers, including Rachmaninov, Scriabin, Medtner, Levin, Hoffman, Izai, Kubelik, Sarasate, Nejdanova, M. and N. Figner, Vidor, Nikish, Safonov, Ziloti, etc. Thanks to Maksimov's bold, uncompromising style of criticism, the reader learns many new details about the art of his outstanding contemporaries. Maximov's serious and thorough analyses of various art phenomena of that time, in which he relies and develops the traditions of Tchaikovsky, Taneyev, A. G. Rubinstein in his own way, have not only historical significance, they are certainly relevant today.
Keywords: L. A. Maksimov as a music critic; music journalism; performing art; styles of interpretation; aesthetic problems of performance; outstanding artist of the late XIX - early XX century; performing means of expressiveness; concert and musical-theatrical life of Moscow of that time
В одном из недавних номеров «Научного вестника Уральской консерватории» [8, 50-71] мы подробно рассмотрели творческий путь и исполнительские принципы незаслуженно забытого выдающегося русского пианиста Леонида Александровича Максимова - ровесника Рахманинова, Скрябина, Метнера, ученика Зверева, Зилоти, Пабста, восторженного поклонника Антона Рубинштейна. Был представлен его исполнительский репертуар (сольный и ансамблевый), раскрыты особенности пианистического стиля, выявлена палитра используемых им выразительных средств и компоненты его огромного и неотразимого воздействия на современников, относивших музыканта к числу крупнейших артистов 1890-х - начала 1900-х годов.
Неуёмная энергия, творческая одержимость и критический склад ума Л.А. Максимова сказались в том, что он ярко проявил себя не только как пианист и педагог, но и как рецензент московской газеты «Русское слово», в которой регулярно публиковал статьи в течение полутора лет (с осени 1902-го до конца 1903 года) - последних в своей трагически рано оборвавшейся жизни. Это весьма редкий случай, когда действующий артист столь высокого ранга, искусство которого ценили Чайковский, Шаляпин, Собинов, Кусевицкий, Зилоти, Гольденвейзер и многие другие, постоянно выступал в роли музыкального критика. Данное обстоятельство даёт нам счастливую возможность сквозь призму выступлений Максимова в качестве критика познакомиться с мыслями и соображениями замечательного музыканта об исполнительстве вообще и об исполнительском искусстве крупнейших артистов того времени в частности и, одновременно с этим, глубже рассмотреть примечательные явления концертной жизни тех лет.
Само по себе обращение Максимова к деятельности музыкального критика не было случайностью. С юных лет он имел репутацию заядлого спорщика, отличался живым умом и словоохотливостью, критическим взглядом на вещи, обострённым чувством справедливости (не случайно друзья дали ему прозвище «Дон-Кихот» [28, 28]). Не боялся спорить и со старшими; вероятно, поэтому Чайковский называл маленького Леонида Максимова «нахал Лёля» [17, 341]. М. Букиник так отзывался о своём консерваторском сверстнике: «Лёнька Максимов, длинный, худой и очень общительный, всеми любимый товарищ» [15,214]. Дискуссии с друзьями по самым разным поводам приводили подчас к охлаждению отношений. Со слов своего учителя, К.Н. Игумнова, Я.И. Мильштейн писал: «Максимов по натуре своей был куда более холодным и рассудительным, чем [крайне неуравновешенный и нервный] Буюкли. Игумнов знал его так же, как Рахманинова и Скрябина, ещё со времён занятий у Зверева. Порой он играл с ним в четыре руки или беседовал на исторические темы (оба увлекались историей, особенно древней). Иногда совершали увлекательные прогулки по московским окрестностям. Но близкими друг другу они так и не стали - слишком различными были их душевные качества и художественные устремления» [9, 53].
Гастролируя по России, Максимов внимательно следил - уже как невольный потенциальный критик - за рецензиями на его концерты и не стеснялся ставить незадачливых авторов газетных откликов в неловкое положение. Однажды он - не без иронии - написал в газету: «М[илостивый] г[осударь] г-н редактор! В номере 5970 Вашей уважаемой газеты помещена рецензия о последнем симфоническом концерте И.Р.М.О. В виду того, что мы, артисты, видим в наших критиках своих учителей, то понятно, как мы стараемся исчерпать весь смысл слов г-д рецензентов, а в данной ситуации есть фраза, смысл которой я себе недостаточно уясняю. А потому я позволяю себе спросить, как мне понимать фразу, сказанную о моей игре: „О его виртуозной подчас игре мы не распространяемся". Вот это слово „подчас" я не совсем понимаю. Я надеюсь, что г. рецензент не откажет мне разъяснить смысл сего...» [57, 3]. Вдобавок Максимов язвительно указал критику, что одно из произведений, исполнение которого рецензент разбирал, значилось только в программе, а на концерте было заменено другим.
Критический талант Максимова (вместе с повышенным общественным темпераментом, бесстрашной честностью и доскональным знанием всякого рода организационно-бюрократических документов - в этом он не уступал своему учителю и другу С.И. Танееву) проявился и в его письмах, опубликованных в «Русской музыкальной газете», по поводу тех беспорядков, которые творились в Тифлисском музыкальном училище с конца 1890-х годов [54, 965-967] (об этом - в другой раз).
Всё отмеченное говорит о том, что в Максимове изначально жил дух критика, и как только представилась благоприятная возможность, эта ипостась его творческого «я» вырвалась в публичное пространство.
Укажем сразу: музыкально-критическое наследие Максимова практически неизвестно и совершенно не исследовано. (Получила определённую, несколько скандальную известность лишь одна его резко отрицательная рецензия на Вторую симфонию Скрябина.)
Максимов писал как о самой музыке, звучавшей в концертных залах и оперных театрах (большей частью о новых произведениях), так и о концертах выступавших в Москве исполнителей - скрипачей, виолончелистов, органистов, вокалистов, дирижёров и, конечно, пианистов. Около 20 его публикаций посвящены разбору прозвучавших композиторских опусов различных авторов - А.Н. Скрябина, А.С. Аренского, А.Н. Корещенко, А.К. Глазунова, В.А. Золотарёва, П.Ф. Юона, Р.М. Глиэра, Ю.С. Сахновского, С.Н. Василенко, Й. Брамса, Ш.-М. Видора, К. Сен-Санса, Г. Вольфа, Й.И. Раффа и других. Свыше 30 рецензий, изученных нами, отданы рассмотрению выступлений исполнителей, попавших в поле зрения Максимова- критика. Это, в частности, дирижёры А. Никиш, В. Кэс, В.И. Сафонов, А.И. Зилоти, скрипачи Э. Изаи, Я. Кубелик, П. Сарасате, виолончелисты П. Беккер, А.А. Брандуков, И.И. Пресс, вокалисты А.В. Нежданова, М.И. и Н.Н. Фигнер, органист Ш.-М. Видор и другие. Концерты пианистов Максимов рецензировал не чаще, чем выступления других инструменталистов и вокалистов, да и выступали они не так много, как сегодня.
Именно исполнительская часть критического наследия Максимова интересует нас прежде всего. Но обойти молчанием тему нашумевшей «скрябинской» рецензии музыканта было бы неверно несмотря на то, что обращение к ней (и музыкально-историческому контексту той эпохи) займёт у читателя некоторое время.
Касаясь максимовского отклика на первое в Москве исполнение Второй симфонии Скрябина 21 марта 1903 года, необходимо учитывать, что в то время и сочинения Скрябина, и его исполнительская манера воспринимались далеко неоднозначно, и сосуществовали мнения как восторженных поклонников, так и непримиримых недоброжелателей его творчества.
Дирижировавший оркестром на петербургской премьере Второй симфонии 12 января 1902 года А.К. Лядов восклицал в письме: «Ну уж и симфония! Это чёрт знает, что такое!! Скрябин смело может пожать руку Рихарду Штраусу. Господи, да куда же делась музыка? Со всех щелей лезут декаденты. Помогите, святые угодники!! Караул!! Я избит, избит, как Дон-Кихот пастухами. А ещё остается III часть, IV, V - помогите!!! <...> Кажется, сейчас с ума сойду. Куда бежать от такой музыки? Караул!» [цит. по: 29, 132].
В.В. Ястребцов, говоря с Римским-Корсаковым о «необыкновенно диких гармониях» в симфонии Скрябина, указывал в дневнике: «В антракте говорили о том, что такую музыку нетрудно сочинять целыми пудами. Она настолько скучна и безжизненна, что к ней можно приурочить известный афоризм, сказанный (если я не ошибаюсь) Шопенгауэром по адресу многотомных, но бездарных творений большинства ремесленников учёных, а именно, что такие произведения писать было, вероятно, легче, чем их читать» [цит. по: 29, 133-134].
А.С. Аренский, как известно, писал С.И. Танееву по тому же поводу: «По-моему, в афише была грубая ошибка: вместо слова „симфония" нужно было напечатать „какофония“, потому что в этом, с позволения сказать, „сочинении" - консонансов, кажется, вовсе нет, а в течение 30-40 минут тишина нарушается нагроможденными без всякого смысла диссонансами. Не понимаю, как Лядов решился дирижировать таким вздором. Я пошёл послушать, чтобы посмеяться» [см.: 29, 133].
Необычайно показательно свидетельство С.Н. Василенко: «При первом исполнении [в Москве] второй симфонии [Скрябина] произошёл небывалый инцидент. Часть публики аплодировала, вызывая автора, а другая - большая - яростно свистала. Автор на вызовы не вышел. Сафонов пришёл в бешенство. Он приказал вызвать наряд полиции, запереть ходы на балконы, откуда преимущественно доносились свистки, и арестовать... кого?.. С трудом его угомонили» [16, 119].
Сразу после московской премьеры симфонии критик И.В. Липаев отмечал: «Г. Скрябину оказывается не везёт не только в Петербурге, но и в Москве. Его Вторую симфонию, исполненную г. Сафоновым с редкою тщательностью и любовью, одна часть публики настойчиво ошикала, другая - дружно приветствовала» [53,413]. В рецензии Ю. Энгеля, в целом положительной, в разделе о чисто музыкальной стороне сочинения отмечалось: «Напряжённо-диссонирующие и хроматические гармонии, нервный синкопированный ритм, порывистая, точно вскрикивавшая мелодика, грузная массивная оркестровка - вот излюбленный музыкальный язык Г. Скрябина. Всем этим автор нередко злоупотребляет, особенно диссонансами и массивностью звучания (чем до некоторой степени и объясняется неприязненное отношение части публики к симфонии)» [67, 4]. В определённом однообразии упрекал композитора другой московский критик С. Кругликов: «Взбегающие быстро вверх ложно-драматические фразы - на каждом шагу и в каждой из пяти частей сочинения. Это - тот конёк, на котором особенно легко чувствует себя Скрябин. Но нервно пришпориваемый конь носится по полю как-то необузданно, точно нет у всадника определённого плана. Скачет, скачет, - а куда, зачем, долго ли скакать будет, имеет вид, что сам автор не всегда знает» [47, 3].
Максимов относился к тем музыкантам, которые наиболее остро критиковали сочинение и смело вынес свои критические суждения в публичное пространство - ведь в кулуарах многими оно без обиняков подвергалось уничтожающей критике. К процитированному можно добавить то, что Танеев, например, записал в дневнике 19 марта 1903 года: «Был на репетиции симфонического концерта - отдельные части 2-й симфонии Скрябина, очень мало мне понравившиеся» [27, 22].
Известны слова, высказанные Танеевым в лицо Скрябину: «Я не только не выношу Вашей музыки, меня просто тошнит от неё» [цит. по: 11, 107-108]. По свидетельству современника, «Танеев говорил, что по прослушивании некоторых сочинений Скрябина у него такое ощущение, точно его побили» [цит. по: 19, 29]. Максимову, который в это время часто виделся с Танеевым, эти слова - особенно в связи со Второй симфонией молодого композитора - были, несомненно, очень близки. Можно даже с большой долей уверенности предположить, что и статья его была написана не без влияния (или даже одобрения) Танеева. Судите сами. 22 марта 1903 года, на следующий день после московской премьеры симфонии, Максимов был у Танеева на обеде, где речь не могла не зайти о произведении, прослушанном накануне. На встрече были также А.С. Аренский, не любивший Скрябина и его музыку, и А.И. Зилоти. Рецензия Максимова вышла через два дня - 24 марта.