Если критика говорила об этом феномене с горечью и недоумением, то сама Вербицкая комментировала его с чувством законной гордости: "Я открыла отчеты библиотек и узнала следующее: меня читает учащаяся молодежь больше всего. Выходит что я - писатель для молодежи, par exellence. Затем идут рабочие <...> Затем читают меня ремесленники, швеи, мастерицы, приказчики. Это - в бесплатных читальнях. Публика пестрая, всех возрастов и классов, но, в общем, демократический элемент преобладает. А в частных библиотеках мои читатели - студенты, курсистки, интеллигенты вообще" [5. С.8].
Параллельно с возникновением и усилением "вербицкомании" критика начала кампанию против писательницы, откликаясь на каждое новое ее произведение разгромными рецензиями, отыскивая в ее творчестве все новые и новые недостатки. Застрельщиками этой кампании выступили В.П. Кранихфельд и Корней Чуковский. Они подвергли романы Вербицкой придирчивому анализу, констатировав, что основное место в них занимают "бойкие диалоги, в которых затрагиваются самые модные вопросы современности, хотя и не идущие дальше повторения общих мест, но преподнесенные в повышенном экзальтированном тоне" (В.П. Кранихфельд) [116. С.80]. Чуковский сосредоточился на критическом разборе стиля писательницы, демонстрируя его перенасыщенность разнообразными штампами: ""Пылающие очи пронзают сумрак...", "Иссиня-черные волосы окаймляют строгий овал матово-белых щек...", "Глаза их встретились. На миг. На один миг. Но какой вихрь поднялся вдруг в замученной душе Мани...", "Каждый фибр ее тела зовет и жаждет его...", "Звуки льются...", "Мелодии льются...", "Пылающие звуки льются..." и т.д. - таким стилем написан весь роман г-жи Вербицкой. Это как раз тот самый стиль, который любят у нас почему-то штабные писаря, парикмахеры, гостинодворцы, молодые лакеи. На каждом слове клеймо их эстетики <...> Порицать эти романы нельзя: раз существуют дикари, должно же быть у них свое искусство. Но я с такой несомненностью чувствую, как сильно сказывается теперь во всей нашей духовной жизни психология культурного дикаря, что когда-то целую диссертацию написал о Пинкертоне, и вот теперь пишу о романе Вербицкой" [135. С. 3]. Кранихфельд более подробно останавливался на содержании произведений Вербицкой и, в частности, констатировал недостаток в них психологизма: "Надо прямо сказать - при изощренной чуткости своей к внешности явлений писательница лишена всякой способности угадывать их душу и внутреннюю ценность".
Любопытно, что правая, антилиберальная журналистика интерпретировала атаку "Речи" и "Современного мира" на романы Вербицкой как борьбу внутри либерального лагеря: "Эпидемия на г-жу Вербицкую началась, как и всякая эпидемия, как-то исподволь, незаметно, и, как всякую эпидемию, ее долгое время скрывали. "Замалчивается" ведь тоже далеко не одна холера и не одним только "начальством". Увы! Всем нам желается, чтобы во "вверенном" нам районе все обстояло благополучно, и оттого "прогрессивной" журналистике смертельно не хотелось отмечать в своих бюллетенях успехи наглядного умопомрачения в "светлом кругу" своих постоянных читателей. Но литературная холера усиливалась с каждым днем, и, наконец, сделалось невозможным скрывать грозное бедствие. Пришлось признать русскую интеллигенцию "неблагополучной по Вербицкой" и выслать против нее санитарные отряды.
В роли профессора Рейна поехали в поход и Кранихфельд из "Мира Божьего" Ошибка: статья Кранихфельда появилась в журнале "Современный мир",! и Корней Чуковский и прочие. Дезинфекция "пораженных пространств" была сделана самая обширная и старательная: русского "интеллигента" опрыскивали и живой водой благоразумия, и ядом иронии. А он, знай себе, льнет к соблазнительным книжкам!" (П.П. Перцов) [127. С.5].
Для такой оценки имелись некоторые основания. Действительно основных читателей Вербицкой поставляла средняя социалистически ориентированная интеллигенция, то есть тот же социальный слой, из которого состояла аудитория "Речи" и "Современного мира". Массовая литература начала XX века была крайне неоднородна, и если Е.Л. Нагродская, например, профанировала модернистский, уже -символистский, дискурс, то Вербицкая сознательно ориентировалась на леволиберальную интеллигенцию, подражая скорее В.Г. Короленко и прозаикам - "знаньевцам".
Вербицкая и сама неоднократно отмечала свою тесную идейную связь с радикальным лагерем: "Вообще от г-жи Вербицкой не так-то легко отделаться. При каждом случае она напоминает читателю, из каких рядов нашей журналистики она вышла - где печатались ее прежние повести и романы. И это снова ее победный список: тут представители всех оттенков и течений нашего "прогрессивного" лагеря - и тихо-либеральная "Русская Мысль", и суетливое "Русское Богатство", и марксистские "Мир Божий", "Начало", "Жизнь", "Образование", и академические "Русские Ведомости", и эфемерный "Северный Курьер". "Все промелькнули перед нами", везде успела побывать неутомимая и беспощадная г-жа Вербицкая" (П.П. Перцов) [127. С. 6].
Отметим, что точно так же оценивала впоследствии свой литературный путь и сама писательница. В воспоминаниях, написанных в 1920-е гг. и оставшихся неопубликованными, она не без оснований утверждала: "Я пятнадцать лет сотрудничала в лучших журналах и газетах, и притом исключительно в прогрессивных; начав с "Русской Мысли" в 1887 г., в девяностых годах печатала все почти мои романы в "Жизни", "Начале", "Образовании", "Мире Божьем", "Русском Богатстве", а мелкие рассказы в "Русских Ведомостях", "Нашей Жизни", "Товарище", "Северном Курьере" и т.д. Начав с народнических изданий, я под конец открыто примкнула к марксистским, где до 1910 г. считалась желательной и постоянной сотрудницей" [Цит по: 142. С. 103].
Не случайно критик-либерал В.П. Кранихфельд при общей жесткости оценки творчества Вербицкой счел нужным оговориться, что ее проза, тем не менее, "приобщает к общей культурной работе тысячи людей", и отводил ей в литературе роль "нового Шеллера-Михайлова" (популярного в свое время плодовитого беллетриста народнической ориентации), а Перцов определял Вербицкую как "крайнюю точку, как предел целого литературного течения, как венчающий завиток в "ажурном узоре" нашей "освободительной" беллетристики" [127. С. 6].
Впрочем, символистская беллетристика также оказала на Вербицкую определенное влияние, что позволило тому же Перцову написать: "Когда г-жа Вербицкая со снисходительным презрением говорит о Чехове и Горьком, которые "выказали в своих пьесах удивительное убожество идеалов" и совсем не сумели развить никакого "ажурного узора", - в этом чувствуется своеобразная логика. Чехов тут ни при чем, конечно, но Горький, Леонид Андреев, Арцыбашев и прочие, весьма повинные в "ажурности", - в лице превзошедшей их во славе г-жи Вербицкой повстречали, можно сказать, свою Немезиду. Она переажурничала их всех и оставила далеко позади все их издательские рекорды, ибо что такое какое-нибудь пятое или шестое издание "Мелкого Беса" или "Санина" перед лавиною ее творений?"[127. С. 8].
Секрет популярности Вербицкой Перцов, как раньше Айхенвальд и другие критики, видит в сочетании эротики с набором "прогрессивных" фраз: "Впрочем, как не соблазниться. Ведь и пишет же г-жа Вербицкая!... Вот какие у нее, например, героини: "Майская, красивая и дивно сложенная женщина, никогда не знавшая корсетов, носила исключительно грациозные платья empire и reforme, тогда только что входившие в моду. Прозрачная ткань-вуаль мягкими складками драпировала ее высокую фигуру. Под этим верхним платьем блестел шелковый чехол цвета абрикоса. И в первую минуту казалось, что Майская - голая. Это было красиво и пикантно..." и т. д. Если прибавить к этому, что оная г-жа Майская (какая благоуханная фамилия!) была не какая-нибудь пустая светская барыня, а "сознательная" эсдечка и "партийная работница", то "пикантность" еще более увеличится, и мы поймем, что г-жа Вербицкая достойна своих сорока тысяч изданий! Она разгадала этого сфинкса - русского "интеллигентного читателя", и, благодарный, он устроил ей триумф. Она поняла, что нужно только уметь "синтезировать" (теперь же, кстати, в моде всякие синтезы!) "широкую волю анархизма" с "бледно-лиловыми ирисами на молочно-белом кретоне" и устроить так, чтобы "рост сознания пролетариата, этот удивительный рост, похожий на морской прибой", чередовался с "фибрами тела", чарующими "страшной и роковой красотою". И читатель, "русский интеллигентный читатель" "повалил"!" [127. С. 6.].
Такой подход к прозе Вербицкой полностью определил отношение к ней критики 1910-х годов. Если Кранихфельд хотя бы видел в идейной заряженности ее романов и повестей некоторое "смягчающее обстоятельство" и признавал, что писательница ставит перед собой задачу, пусть и непосильную, отразить "дух времени", то его последователи, разделяя основной пафос его статьи, подобных оговорок уже не делали. "С "духом времени" у госпожи Вербицкой, собственно, очень мало общего" - писал А. Николаев [125. С. 236]. Те же черты в творчестве Вербицкой - всеядность и поверхностность - выделяла и провинциальная демократическая критика. "На всех ее произведениях... как будто застыла пестрая печать всего, что угодно - писал И. Хейф. - И, впрямь, чего тут нет? И о купечестве, и о третьем сословии, и о мещанстве, и о модернизме, и о минувшей войне, и о революции, и о животной любви, и о чистой любви. Господи! Сколько тем, сколько вопросов, а между тем ни одного художественно-живого воплощения, ни одного яркого волнующего образа» [133. С. 21].
Характерно, что в полном неприятии творчества Вербицкой сошлись придерживающиеся традиционных вкусов либералы и критики околосимволистского лагеря. Так, А. Бартенев (под этим псевдонимом скрывался по одним данным поэт круга И. Анненского А.А. Альвинг, а по другим - литератор околосимволистской ориентации, будущий видный литературовед, специалист по творчеству Шекспира А.А. Смирнов) в статье с характерным названием "Паразиты литературы" определял произведения Вербицкой как "фальсификаты искусства" и добавлял: "Но да простится писательнице, если в своем неведении она полагает, что ее творчество действительно отражает современность во всей глубине и многосложности" [100. С.234] В. Тан (Богораз) писал в связи с книгами Вербицкой о "вульгаризированной передаче" [130. С. 2] событий периода первой русской революции: "Г-жа Вербицкая описывает самую толщу минувшей революции: эс-эры, эс-деки, анархисты, аграрные поджоги, экспроприации, дважды распущенная Дума и вся черно-красная гамма российской политики, и на этом уныло-двуцветном фоне выделяется повесть о том, как Маша Ельцова любила двух мужчин в одно и то же время... И выходит, как будто вся великая российская разруха свершилась для того, чтобы послужить пьедесталом Маше Ельцовой и ее сложному сердечному хозяйству" [131. С. 3]. Произведения Вербицкой Тан критиковал среди прочего за проповедь феминизма, определяя героинь писательницы как "Саниных в юбке": "Романы Вербицкой в самом существе своем - женские романы. Ибо женские романы отличаются от мужских даже по стилю <...> Говорят, что это феминизм, но этот феминизм в стиле английских феминисток <...> Г-жа Вербицкая хочет быть вместо хирурга пророком, ищет новую правду. Вместо того, что было, ищет того, что будет. Кто знает, может быть, новая правда или новая любовь есть или скоро будут. Основы мира меняются. И только в предвкушении этой любви и правды разные медички и бестужевские курсистки так настойчиво и жадно записываются в очередь на чтение "Ключей счастья» [131. С. 3].
Известно, что Вербицкая, писательница очень самолюбивая и амбициозная, критиков своих по понятным причинам недолюбливала и регулярно пыталась доказать ничтожность и невлиятельность современной ей литературной критики. Этой проблеме она посвятила даже специальную статью, озаглавленную "Писатель, критик и читатель", где демонстрировала возникший на рубеже столетий и постепенно углубляющийся разрыв между рекомендациями ведущих критиков и читательскими вкусами и приоритетами. Неудивительно, что статьи Тана, нападавшего на "женскую литературу" и пренебрежительно отзывавшегося об аудитории Вербицкой, заставили беллетристку вновь взяться за перо. В ее архиве сохранились несколько вариантов заметки "Принято почему-то не отвечать своим критикам", построенной в форме открытого письма обозревателю "Утра России". В одном из них она писала: "Я понимаю, почему меня читают в данную минуту. Я вижу, что влечет ко мне читателя... Может быть, именно то, что я пишу по-женски? И чувствую, и думаю тоже по-женски?" [Цит по: 142. С. 113].
Впрочем, вся эта газетно-журнальная кампания практически не повлияла на популярность прозы Вербицкой у читающей публики. К 1915 году суммарный тираж ее произведений достиг почти 300 тысяч экземпляров - цифра по тем временам абсолютно невероятная.
Слава Вербицкой пошла на убыль только после Октябрьской революции. Но и в 1920-е годы известность ее была настолько велика, что "неистовым ревнителям" из РАППа пришлось устраивать специальную кампанию по борьбе с писательницей. Ее дореволюционные произведения были объявлены бульварщиной с элементами порнографии.
Однако отношение к Вербицкой критиков-марксистов всегда было двойственным, в духе цитировавшейся статьи Кранихфельда. Признавая невысокий художественный уровень ее книг и считая, что современность отражена в них достаточно поверхностно, марксистская критика в то же время отмечала и положительные их черты: идейную "прогрессивность", общий демократический настрой, романтическую приподнятость героев и пр. О положительном воздействии произведений писательницы на колеблющуюся молодежь писал в разгар "антивербицкой" кампании М. Ольминский (его отзывом Вербицкая всегда особенно гордилась). Он подходил к творчеству Вербицкой с социологическим инструментарием, уделяя первостепенное значение идейной стороне романа и его влиянию на массы, а потому был готов простить ей художественные промахи за демократизм и революционизирующее воздействие на самую широкую аудиторию. "Ключи счастья" критик-марксист противопоставлял "литературе ренегатской эпохи", высоко оценивая в статье «Заметки» оптимизм и гуманистические интенции романа: "Не ищите у Вербицкой глубины, понимания общественных задач, знания политических партий, у нее только настроения: настроение постичь глубину, понять общественность, познать политические задачи. В литературе ренегатской эпохи царило злостное стремление развенчать деятелей светлых дней общественного подъема, оголить их, хамски издеваться над наготой тех, перед кем недавно трепетали в невольном почтении. У Вербицкой желание показать душу людей, стоящих выше пошлости и обыденности" [124. С. 10]. Вслед за Ольминским сходную характеристику главному роману Вербицкой дал и А.В. Луначарский [120. С.28].
Для адекватного понимания марксистского подхода к произведениям Вербицкой надо учитывать тот факт, что применительно к массовой культуре наиболее эффективным оказывается, как правило, именно социологический анализ, сосредоточенный на исследовании не ее эстетических свойств, а ее потребителя. Поэтому рецензенты, искавшие ответы на вопросы, кто он, массовый читатель начала XX века, почему в данный момент он увлекся бестселлерами, какое место занимают подобные произведения в литературном процессе, зачастую оказывались в своих выводах и наблюдениях точнее и глубже критиков-традиционалистов, подходивших к новому материалу со старыми критериями анализа и оценки.