Сравнение текстов Л. Чарской и А. Вербицкой с современными канонами гендерно ориентированной литературы, позволяет нам увидеть истоки формирования этого канона, а также объяснить феномен популярности жанра женского романа и «девичьей» повести в настоящее время.
Структура работы определяется поставленными целями и задачами. Диссертация состоит из Введения, трех глав, Заключения и Библиографии.
Первая глава «А. Вербицкая и Л. Чарская в современной им прессе» дает возможность увидеть первичную реакцию общества на интересующее нас явление, а также сравнить журнально-газетные отклики на творчество двух писательниц.
Во второй главе «Ключи счастья» и «Иго любви» А. Вербицкой и каноны массовой литературы» мы попытаемся проверить нашу гипотезу о принадлежности поздних романов А. Вербицкой к массовой литературе, а также выделить и исследовать важнейшие канонические элементы жанра женского романа.
Третья глава «Популярная литература для девочек Л. Чарской и женский роман как единое социокультурное явление» посвящена рассмотрению текстов Л. Чарской как гендерно ориентированных и анализу их на предмет соотнесения с женским романом, также формирующимся в России в начале XX века.
Материал и выводы диссертации могут представлять особенный интерес именно сейчас, когда исследования в области гендера и гендерных отношений столь существенны для современного российского общества.
ГЛАВА I. А. ВЕРБИЦКАЯ И Л. ЧАРСКАЯ В СОВРЕМЕННОЙ ИМ ПРЕССЕ
проза вербицкая чарская литература
К началу XX века, то есть к тому периоду, когда Вербицкая и Чарская вступали в литературу, в языке русской критики не было ряда базовых понятий, необходимых для понимания и адекватного осмысления творчества этих писательниц. Прежде всего, речь идет об отсутствии таких категорий как "массовая литература" и "женская литература".
Дело в том, что вся русская литературная критика конца XIX - начала XX вв. была ориентирована на исследование и оценку феноменов, принадлежащих к так называемой "высокой литературе". Рядовой читатель мог сколько угодно "нести с базара" "Блюхера и милорда глупого" вместо Белинского и Гоголя - критика не обращала на его вкус никакого внимания. Некоторые изменения в этой сфере начали происходить как раз в рассматриваемый период, однако на критическом (в обоих смыслах слова) отражении прозы Вербицкой и Чарской это практически не сказалось.
Соответственно и весь критический аппарат состоял из понятий и категорий, вполне пригодных для рассмотрения творчества Достоевского, Некрасова или Льва Толстого, но абсолютно не работающих, когда критик переходил к тем явлениям, которые сегодняшние исследователи определили бы как "формульную словесность". Любопытно, что ожесточенные критические баталии и размежевания рубежа веков практически не оказали влияния на отношение критиков к этому сегменту литературы. Адекватного языка для описания подобного рода прозы не было ни у одной из многочисленных критических группировок: ни у неонародников, ни у декадентов и символистов, ни у постсимволистов, ни у марксистов. Они могли спорить по всем остальным пунктам, однако заведомо пренебрежительный подход к массовой беллетристике объединял их всех.
Между тем, именно в первые годы XX века значительно возрос интерес массового, низового читателя к литературе. Это было обусловлено несколькими факторами - и резким скачком уровня грамотности населения, и снятием большей части цензурных ограничений, и, наконец, появлением особой разновидности общедоступной словесности, "особого жанра выше бульварного, по типу французских романов с занимательной интригой, идеями и доступной всем эрудицией", как писала ленинградская "Красная газета", откликаясь на смерть Вербицкой [103. С. 1]. Практически одновременно с основными произведениями Чарской и Вербицкой выходят романы Арцыбашева, Каменского, Нагродской, создающие целый специфический субкультурный пласт.
Массовая популярность этих книг (фактически именно в эти годы в России возникает феномен бестселлера) сочеталась с практически единодушным осуждением их в критике. И традиционалисты, и модернисты отказываются принимать их всерьез - причем, что характерно, модернисты обвиняли массовых беллетристов в консерватизме художественных форм ("Тип нового "естественного человека", нового апостола борьбы с "условностями" в области пола привился и размножился. Арцыбашев еще грешит кое-где объективной художественностью. А. Каменский стоит уже вне этих слабостей... Ввиду того, что этот роман совершенно лишен каких бы то ни было художественных достоинств, которые могли бы подкупить эстетические вкусы наших читателей, можно пожелать ему наиболее широкого распространения. Он с редкой наглядностью выявляет известные слабые стороны русского идейного романа" (М.А. Волошин)[107. С. 43-45]), тогда как их оппоненты видели в романах Арцыбашева и Каменского свидетельство декаданса и сопутствующего ему упадка нравов ("Осуществление проповеди Санина в жизни означало бы отказ от полувековой традиции разночинской интеллигенции и прежде всего отказ от служения угнетенным классам - в общественной жизни, отказ от императива долга - в личной" (В.В. Воровский) [108. С. 217]). Эта путаница вполне объяснима: традиционная литературно-критическая иерархия эпохи не предусматривала "клеточки" для подобных явлений. Не случайно Каменский и сам с недоумением констатировал: "Декаденты называют меня реалистом, а реалисты -декадентом... Я и сам не знаю, кто я такой» [24. С. 16].
Сказанного достаточно, чтобы понять, что в описываемый период читающая Россия все сильнее дифференцировалась. "В начале XX в. читательская аудитория не представляла собой единого целого, - отмечает современный нам исследователь. - Это был сложный конгломерат разных социокультурных групп, имеющих свои читательские пристрастия... Каждый пласт литературы имел своего читателя. "Идейную", "серьезную" литературу преимущественно читали широкие слои интеллигенции (учителя, врачи, инженеры и др.), учащаяся молодежь (студенты, курсистки, гимназисты). "Легкое" же чтение было, как правило, интересно "низовым" читателям: служащим невысокого ранга, приказчикам, грамотным рабочим и т.п. Подобное разделение достаточно условно. К тому же надо учитывать, что значительную массу читателей составляли женщины, принадлежавшие к разным социальным слоям, но во многом объединяемые специфическими "женскими" запросами" [ 143. С.61-62].
Однако, несмотря на это обстоятельство, к только возникавшему в то время понятию "женская литература" критика относилась едва ли снисходительнее, нежели к явлениям массовой беллетристики. Понятно, что в рядах традиционалистов-общественников (народники и отчасти марксисты) спецификация подобного понятия и его осмысление было едва ли возможным - женщина-писатель, как правило, рассматривалась в качестве товарища по борьбе, преследующего цель, внеположную литературе как таковой. Ближе к концу XIX столетия в этом лагере зарождается тот тип дискурса, который можно с некоторой долей условности определить как "предфеминистский", появляется ряд новых тем: подчиненное положение женщины, борьба за ее права, новое устройство семейного быта и т.д.
Однако, рассматривая этот феномен с позиции дня сегодняшнего, легко впасть в некоторый анахронизм. Если мы обратимся к критике конца XIX - начала XX века, то убедимся, что современники вовсе не были склонны рассматривать подобную литературу как некий особый феномен, принципиально отличный от тогдашнего мейнстрима. Борьбе за освобождение женщин придавалось прежде всего социальное, а не гендерное значение. Не случайно в борьбе этой едва ли не более активно, чем сами женщины, участвовали и литераторы-мужчины, от Чернышевского до Слепцова.
Более того, по-видимому, таким же образом рассматривали свои тексты и их авторы-женщины. Как доказательство этого тезиса можно привести тот факт, что они не выработали особого типа письма, адекватного новым темам. Достаточно сравнить их безразличие в этом вопросе с теми усилиями, которые прикладывали к разработке нового языка феминистские литераторы XX века, чтобы увидеть всю разницу между двумя подходами.
На первый взгляд, гораздо ближе к современному пониманию женской литературы те процессы, которые происходили в недрах модернистской культуры, в среде декадентов, символистов и постсимволистов. Имена таких литераторов-женщин, как Зинаида Венгерова, Зинаида Гиппиус, Анна Map или Лидия Зиновьева-Аннибал, казалось бы, говорят сами за себя. Однако обращение к периодике того времени свидетельствует, что лишь в редких случаях феминизации литературы придавалось самостоятельное значение. Большинство критиков-модернистов были склонны рассматривать этот процесс лишь как составляющую, пусть и очень важную, тех изменений, которые происходят в культуре в целом. С этой точки зрения, изменение гендерной позиции повествователя и расшатывание силлабо-тонических основ традиционного стиха выглядели явлениями примерно одного порядка, в равной степени способствующими отходу от застывшего канона XIX века.
Таков был, в самых общих чертах, тот фон, на котором вступали в литературу Чарская и Вербицкая. После всего вышесказанного более или менее ясно, что они находились в ситуации начала XX века в положении "дважды отверженных": как литераторы, принципиально ориентированные на самого массового читателя, и как писательницы, акцентировавшие женскую основу своих текстов, подчеркивавшие их гендерную специфику. Во многом этим и объясняется неизменно негативная реакция критики на творчество этих прозаиков.
Отношение современной Вербицкой литературной критики к творчеству писательницы проходит несколько этапов, границы которых приблизительно совпадают с переходами от одного десятилетия к другому. В 1900-е годы критика уделяла сочинениям Вербицкой не слишком много внимания. Впрочем, можно сказать, что в этот период уже в общих чертах сформировались те основные подходы к ее книгам, которые в полной мере развернутся в следующем десятилетии. Один из первых отзывов на произведение Вербицкой (роман "Вавочка") принадлежит Максиму Горькому. Он сформулировал неоромантический взгляд на творчество писательницы, впоследствии оказавший влияние на отношение к ней критиков-марксистов. Он увидел в книге близкий себе мотив - разоблачение мещанского мира, протест "против мещанства и пошлости", что позволило ему оценить ее в целом положительно: "В романе читатель находит обличение блестящей, но пустой, приличной внешне и внутренне гнилой, позорной жизни героев-мещан» [110. С.2]. Все это позволило Горькому прийти к выводу: "То, что она (Вербицкая - Н.А.) пишет, ценно для жизни".
С противоположных позиций оценивал произведения Вербицкой либерал-западник Е.А. Соловьев (Андреевич), осторожно упрекавший героиню повести "Первые ласточки" "в излишней гордости и в излишнем преклонении перед личной самостоятельностью" [129. С.242]. Признание "аморальности" персонажей писательницы станет вскоре общим местом критики подобного направления.
Другие важные претензии либеральной (и отчасти модернистской) критики к Вербицкой были впервые обозначены Ю.И. Айхенвальдом. На примере повести Вербицкой о "лишнем человеке" "Злая роса" он показал одномерность ее персонажей ("герой остается очень плоским" [99. С. 220]) и разоблачил псевдоинтеллектуальную атмосферу "пестрой амальгамы" ее прозы. Впрочем, Айхенвальд был склонен признать скорее удачными те страницы повести, где "автор не сочиняет, не мудрствует". Впоследствии и критики, и пародировавшие произведения Вербицкой юмористы нередко заостряли внимание прежде всего именно на случайной и противоречивой смеси знаменитых имен, звучащих в речи ее персонажей - см. напр., замечание К. Чуковского о "сочетании" в ее романах "Рокамболя и Дарвина, Пинкертона и Маркса... А чтобы Пинкертон вышел еще интеллигентнее, в самом современном стиле (как в лучших домах) - декадан-с! пожалуйте!» [135. С. 3.].
На сугубо женском характере творчества Вербицкой акцентирует внимание крупнейший (и едва ли не единственный, по крайней мере, самый последовательный) критик-феминист этого периода Е.А. Колтоновская. Для нее важно, что Вербицкая подчеркивает самостоятельность своих героинь, представляет их эмансипированными и независимыми женщинами, "предлагая свой рецепт женского счастья" - "отвести любви второе место в жизни» [114. С. 74]. Благодаря этому, отмечает Колтоновская, повесть "История одной души" "производит впечатление сильное и искреннее". По мере развития феминистского дискурса именно эта сторона творчества Вербицкой все отчетливее отражалась в критическом зеркале, выходила на первый план.
Перелом в отношении критики к творчеству Вербицкой произошел в начале 1910-х годов. Он был продиктован резким взлетом ее популярности в самых широких слоях читающей публики. Два ее романа подряд - "Дух времени" и особенно "Ключи счастья" - стали бестселлерами. По отчету одной из одесских библиотек на книги Вербицкой поступило полторы тысячи требований, на Льва Толстого только тысяча, на остальных писателей еще меньше. Далеко позади остались такие кумиры того времени, как Леонид Андреев и Михаил Арцыбашев, а признанные классики, например, Тургенев и Лермонтов, заняли места в третьей-четвертой сотне. Приблизительно такие же отчеты поступили и из большинства других российских библиотек, как констатировал № 12 «Вестника Европы» за 1913 год.
Эти цифры шокировали критику. Литературный обозреватель газеты "Новое время" П.П. Перцов в 1910 году с откровенной иронией констатировал: "Длинный список книг - и против каждой отметка: "пятая тысяча", "шестая тысяча", "пятнадцатая"... Наконец, "тридцатая", "тридцать пятая тысяча"!! Что такое?! Какому гению принадлежит этот удивительный список? Какое новое, необыкновенное дарование зажглось над Россией? "Новый Гоголь явился", - как во времена Белинского в лице автора "Бедных людей"? Или второй Лев Толстой? Это "она" - властительница наших дум или нашего теперешнего бездумья, популярнейшая писательница современной русской интеллигенции. "Она" - литературная Вяльцева, г-жа Вербицкая. Это список ее "цыганских романсов"; это реестр ее побед над "передовыми" слоями русского общества, и вместе - testimonium paupertatis последних" [127. С. 12].
О том же писал и К. Чуковский: "Сочинения г-жи Вербицкой разошлись за десять лет в 500000 экземпляров <...> Судя по отчетам публичных библиотек, в Двинске, в Пскове, в Смоленске, в Одессе, в Кишиневе, в Полтаве, в Николаеве больше всего читали не Толстого, не Чехова, а именно ее, г-жу А. Вербицкую. Действительно, раскрываю наудачу первый попавшийся библиотечный отчет и вижу, что там, где Чехова "требовали" 288 раз, а Короленко 169, - там г-жа Вербицкая представлена цифрой 1512. О, откуда эти страшные цифры? Тут-то и выступает наружу весь наш величайший позор. Оказывается, эти книги о "пылающих очах, пронзивших сумрак", о бешенных конях, встающих на дыбы и "безднах наслаждения" читаются - кем же? - не Настей, не волостными писарями, не молодыми цирюльниками, для которых вся эта эстетика предназначена, а кем-то совсем другим <...> Нет, я далеко не в восторге от нашей учащейся молодежи: она часто нечутка, нетерпима; ее легко обмануть самой дешевой риторикой, честные фразы она принимает за честные мысли» [135. С. 3].