Диссертация: Проза А. Вербицкой и Л. Чарской как явление массовой литературы

Естественно, с известными оговорками. Например, если у Вербицкой в качестве архетипического образца берется не вся сказка о Золушке (в «Ключах счастья» отсутствуют, скажем, мачеха-злодейка и исходящее от нее вредительство - Маню как раз все любят и все ею восхищаются), а лишь отдельные мотивы; то у Чарской в качестве архетипического образца, наоборот, использовались сюжетные ходы сразу из нескольких сказок.

Исследовательница Е. Путилова выделяет два основных типа сюжета повестей Л.Чарской: «институтский» и сюжет, в основе которого лежит путь скитаний и странствий героя [165. С. 15]. Проанализировав произведения, мы пришли к следующему выводу: «институтский» сюжет восходит к русским сказкам о мачехе и падчерице, а «приключенческий» сюжет, пользуясь терминологией А.И. Никифорова [85. С. 15], к «мужской героической волшебной сказке» и к сказкам о детях в лесу и разбойниках. Это, например, такие тексты из сборника Афанасьева, как «Разбойники» и «Мудрая девица и семь разбойников».

Интересна и то, что одна и та же героиня может фигурировать в повестях, относящихся и к первой, и ко второй группе, что у Чарской есть повести, в которых встречаются оба типа сюжета (например, повесть «Княжна Джаваха»). Получается: с точки зрения сказочной логики ее героиня - некий андрогин, совмещающий в себе и женственное, и мужественное начала. Кстати, на практике это выглядит так: героини совершают решительные поступки, но затем падают в обморок. И подобные неосознанные «раннефеминистские» установки (женщина равна мужчине, для нее возможно и полезно то же, что и для «первого пола») иногда интересно пересоздают сказочную ситуацию. Например, в «Люде Влассовской» героиня избавляет героя от насильственного супружества.

Эту часть повести можно записать в виде следующей нарративной схемы:

...е3...А16ВСПр2СП9... Здесь и далее обозначения взяты из работы В. Я. Проппа «Морфология сказки». См.: Пропп В.Я. Морфология сказки, М., 1969. С127-132.

где е3 означает отлучку младших из дома;

А16 - угрозу насильственного супружества для героя-мусульманина и разлучения со своей бездетной женой;

В - сообщение героине о беде такого рода;

С - согласие героини на противодействие и обещание помочь с побегом;

- свидетельствует, что герои возвращаются в дом, откуда героиня приехала с целью укрыть героя;

Пр2 - происходит преследование с требованием выдачи виноватых;

СП9 - героиня попадает в руки врагов, ее хотят «извести», но ее спасают, причем сама она способствует своему спасению.

Два типа сюжета, свойственные «девичьим» повестям Л. Чарской, «институтский» и «приключенческий», имеют много общего и поддаются определенному обобщению. В их основе лежит один и тот же «архисюжет». Выглядит он следующим образом. Начальная ситуация - рассказ о девочке и ее семье. Далее происходит отлучка старших в форме смерти. В результате недостачи средств для существования и получения образования или вредительства девочку хотят отослать. Ей сообщают, что дома она остаться не может. Ее отправляют в чужой мир. Далее происходит схватка с враждебным дарителем, которая завершается победой. В качестве волшебного средства часто выступает образок, медальон с портретом и образком, золотой крестик. Они помогают героине проявлять такие качества как честность, кротость, умение прощать, то есть христианские добродетели, воспитанные в дочери, как правило, матерью. Кстати, волшебное средство часто и передается самой матерью или подругой-покровительницей. В финале обычно возникает такая парная функция как состязание и победа в нем. Недостача ликвидируется, девочка обретает новую семью. Нередко этому сопутствует и такая функция, как обогащение при развязке.

«Архисюжет» девичьих повестей Чарской может быть зафиксирован в виде следующий нарративной схемы:

i е2 а/А B4 D9 - Г9 Z Б2 - П2 Л с3

Функция е2 сразу же отсылает нас к так называемым «женским» сказкам. Для русской народной сказки не характерно такое «предзавязочное действие» как потеря героем мужского пола родителей. Но далее идет в принципе «мужская» сказка с парными функциями D9 - Г9 (схватка с враждебным дарителем - победа в схватке) и Б2 - П2 (состязание - победа или превосходство в состязании).

«Архисюжет» Л. Чарской, таким образом, синтетичен. Отдельные сюжетные линии отсылают нас к разным архетипическим образцам. Например, одна из сюжетных линий (пользуясь терминологией В.Я. Проппа - один из «ходов») в той же «Люде Влассовской» восходит к формуле «простой сказки», выведенной исследователем и включающей в себя 12 символов: i е3 В1 А1 B1C Б1 - П1 Л4 cO. Рассмотрим его, сравнивая с фольклорным аналогом:

Двенадцатая функция О (обличение ложного героя) также характерна для обеих структур, просто у Чарской она сработает после того, как будет завершен последний ход.

Очевидно, что все 12 функций, составляющих сюжет «простой сказки» о похищении царевен змеем, несмотря на некоторые отличия, повторяются в этой сюжетной линии повести Л. Чарской.

Сравнивая сказку «Морозко» и повесть «Княжна Джаваха», мы получаем следующие нарративные схемы:

i e2 А9 В5 D2Г2 z1 Ф Н с3 - «Морозко»,

i е2 А9 В5 D2Г2heg D9 Г9 Z С - «Княжна Джаваха»,

где i - начальная ситуация; е2 - отлучка старших в форме смерти; А9 - изгнание; В5 - увоз; и - отправка героя из дома и возвращение; D2 - приветствие, выспрашивание; Г2 и Г2heg - приветливый (правильный) и неправильный ответы; D9 - схватка с враждебным дарителем; Г9 - победа в схватке; z1 - подарок материального свойства; Z - волшебное средство; Ф - необоснованные притязания ложного героя; Н - наказание ложного героя; с3 - обогащение при развязке; С - воцарение.

Дополнительно заметим, что повести для девочек Чарской с приключенческим сюжетом «Сибирочка» и «Лесовичка» обнаруживают сходство с такими русскими сказками из сборника Афанасьева, как «Разбойники» и «Мудрая девица и семь разбойников».

Итак, «девичьи» повести Л. Чарской, кроме только что перечисленных, восходят к русским сказкам о похищении девиц змеем, о детях в лесу, к известным каждому «Василисе Прекрасной» и «Морозко». Выделив общее у всех этих текстов, можно сделать следующий вывод о генетической основе «девичьих» повестей Чарской - это сказки об инициации, а точнее, учитывая пол основных персонажей, об инициации женской.

Как мы помним, архетипическим образцом для женского романа является сказка о Золушке. Но и «Золушка» так же может быть рассмотрена, как сказка о женской инициации.

Таким образом, «девичьи» повести Чарской и женский роман выполняли для читателей одну и ту же социальную функцию - осознание и принятие девушкой (женщиной) собственной гендерной роли, подготовку к будущим жизненным испытаниям. При этом и женский роман, и «девичья» повесть предлагали своей аудитории соответствующие образцы поведения, в том числе и в сложных жизненных ситуациях, что относится, так сказать, к функциональным обязанностям массовой литературы.

Прежде всего, Чарская убеждает своих читательниц в неотвратимости самой инициации. Например, у ее героинь, впервые попавших в институт, одинаковая реакция на увиденное: они собираются срочно переводиться в другое учебное заведение, просить родителей забрать их отсюда домой и т. д. И всегда, в очередной повести Чарской, найдется одноклассница или добрый учитель, который скажет героине примерно следующее:

«В другом институте повторится то же самое... нельзя же в третий поступать... да и там то же ...» [9. С. 173] или «Полно, Галочка, брось... Этим не поможешь... Тяжело первые дни, а потом привыкнешь... первые дни мне было ужасно грустно. Я думала, что никогда не привыкну. И ни с кем не могла подружиться. Мне никто здесь не нравился. Бежать хотела... А теперь как дома...» [6. С. 18-19].

Разбирая сказку о Василисе (которая является одним из архетипических образцов для «девичьей» повести) как сказку о женской инициации, К.П. Эстес называет главу, посвященную этому разбору «Разнюхать факты: возвращение интуиции как инициация». Исследовательница выделяет несколько задач, которые стоят в подобной ситуации перед женщиной.

Задача первая - «позволить слишком доброй матери умереть». Смириться с тем, что вечно бдительная, слишком заботливая мать-наседка души не годится для роли главного проводника в будущую инстинктивную жизнь («слишком хорошая мать умирает», т.е. исчезает слишком заботливый помощник, опекун). То есть сиротство героини (а это излюбленный прием Чарской) есть уже начало обряда инициации, первотолчок.

Задача вторая - разоблачить тень: «понять, что если быть доброй, милой, покладистой, жизнь не осыплет тебя розами» [97. С.86]. Василиса становится служанкой мачехи, но и это не помогает. Нам кажется, что Чарская оспорила бы подобное. Напротив, путь к успеху, по ее понятиям, предполагает быть доброй, милой и покладистой.

В.Н. Люсин в статье «Особенность архетипов женского/девичьего успеха в русской сказке» [см.: 156. С. 88-102], разбирая три типа успешного сценария - мужской, медиаторный и женский/девичий, подчеркивает пассивность как доминанту последнего, зависимость счастливого поворота событий здесь от мужской инициативы. Благонравной девушке пристало отвечать «тепло, Морозушко», невзирая на истинное положение дел с температурой в зимнем лесу.

Однако в сказке о Василисе, как нам кажется, успех героини зависит все же от того, насколько, соблюдая приличия и внешнюю покорность, героиня сможет поступить по-своему, исходя из собственного ощущения ситуации. Чарская же часто направляет своих читательниц по ложному пути: достойнее, по ее убеждению, не распознавать злого человека и, не вызывая огня на себя, аккуратно дистанцироваться от него, а видеть даже в самом большом злодее страдающую душу, все вытерпеть от него, дожидаясь пока он размягчится и станет человеком. Надо ли добавлять, что такой путь в жизни попросту опасен?

Писательница могла написать что-то вроде следующего: «Как ни странно (! - Н.А.), но доставалось от Павлы Артемьевны больше всего или чересчур тихим, или не в меру бойким девочкам, одобряла же она сонных, апатичных воспитанниц, да хороших рукодельниц. Не любила живых и веселых... не выносила тихонькую Дуню и болезненную, слабенькую Олю Чуркову» [8. С.321].

Чарская вряд ли психолог. Интуитивной способности разбираться в людях и ситуациях лишены и ее героини, не умеющие ориентироваться в темноте. «Отважиться проникнуть туда, где происходит настоящая инициация (войти в лес), и испытать встречу с новыми, вызывающими ощущение опасности божествами, которые олицетворяют владение силой собственной интуиции» [97. С. 93]. Лес традиционно являлся для наших предков местом проведения обряда инициации. Не зря персонажи Чарской так часто попадают в лес, незнакомый сад или место, которое автор метафорически приравнивает к нему, - в чуждый, неведомый, пугающий мир института или приюта для сирот. Те же ассоциации посещают и героинь: «Нестерпимо потянуло назад, в деревню... Коричневый дом с его садом казались бедной девочке каким-то заколдованным лесом, чужим и печальным, откуда нет, и не будет возврата ей, Дуне» [8. С. 132].

В лесу, по мнению К.П.Эстес, следует быть одновременно и яростной, и терпеливой. Чарская же, игнорируя первое, явно предпочитает второе. А между тем в начале XX века девочки-подростки считали писательницу своим учителем, писали ей письма и в трудных ситуациях просили совета (и редакция «Задушевного слова» публиковала такие письма). Как будто бы уже сами книги Чарской полны своеобразных консультаций и наставлений: «Видите ли, княжна, у вас такой вид, будто вы куда лучше и выше всех нас... Вы титулованная, богатая девочка, генеральская дочка... а мы все проще <...>. Это и без того все видят и знают. Не надо подчеркивать, знаете ли <...>. Ну вот... они и злятся... а вы бы попроще с ними» [9. С. 174]. Но к великому множеству из возникавших перед юными читательницами проблем их литературный кумир почти не готовил. Героини писательницы - девушки с незавершенной инициацией. Например, никак не решена ими такая, сформулированная К.П. Эстес, задача, как необходимость «встретиться с дикой колдуньей лицом к лицу» и «дать слабому и слишком кроткому ребенку в себе умереть безвозвратно» [97. С. 23]. Нет, девиз Чарской - именно кротость до конца.

Впрочем, не так ли было и у Вербицкой? По большому счету, Маня Ельцова тоже не завершила толком ни одну из инициации. Авторы русских «массовых» бестселлеров, предлагая своим читательницам определенные образцы поведения, создавая условия для идентификации, тем не менее, учителями оказались сомнительными. Но публика не желала этого замечать.

В повестях Л. Чарской противоречия возникали, видимо, из-за того, что здесь сталкивались две повествовательные линии, а, главное, две морали - дохристианская и христианская. Писательница берет сказочные структуры и трактует их в православном ключе. В итоге вредитель оказывается вдруг то дарителем, то помощником (но это еще полбеды, ведь в сказках существует такой персонаж как враждебный даритель), явные злодеи (например, господин Ленч из «Записок сиротки») благоденствуют в конце наряду с положительными героями, поскольку последние их прощают. Между тем сказочный канон гласит, что «антагонист никогда не спасается безнаказанно» [87. С. 125]. В сказке трудно себе представить, что Иван-царевич может приютить несчастного раскаявшегося Кащея и жить с ним или с Бабой-Ягой бок о бок в любви и согласии.