На уровне индивидуального сознания и психологии в России вовсе не доминирует альтруизм и готовность жертвовать своими интересами ради интересов других (Meshcheryakova 2015), однако при принятии правовых и политических решений защита индивидуальных прав отчетливо уступает место общим интересам, социальной солидарности, ответственности за благополучие общества. Эти понятия не всегда наполнены конкретным содержанием, но получают защиту и поддержку. Например, в конфликте налогоплательщика с государством Конституционный Суд чаще отдает приоритет фискальным интересам (PostanovLenie Konstitutsionnogo Suda 2013), поскольку средства государственного бюджета обеспечивают социальную защиту и права значительного числа лиц - получателей средств бюджета. Эта позиция наиболее отчетливо была сформулирована в Постановлении Конституционного Суда РФ 1997 года (PostanovLenie Konstitutsionnogo Suda 1997), однако была отражена и в более поздних решениях Конституционного Суда. Демонстрируется даже противопоставление прав этих получателей и прав налогоплательщиков как необходимость ограничения индивидуальных прав для защиты прав других. Такая защита, проистекающая из известной максимы "права одного лица заканчиваются там, где начинаются права другого", не нашла своего отражения в большинстве либеральных западноевропейских конституций, однако была зафиксирована и в конституциях СССР и в действующей Конституции России (Ст. 39 и 65 Конституции СССР 1977 года, ч. 3 ст. 17 Конституции РФ 1993 года: "Осуществление прав и свобод человека и гражданина не должно нарушать права и свободы других лиц"). Понимание этого положения очевидно ориентировано на установление имманентных пределов защиты прав человека и недопустимости их реализации, если это может затронуть и тем более посягнуть на права других. Даже если ограничиваются права одного конкретного человека в пользу защиты прав неясного неопределенного круга лиц и даже если противопоставляются очевидные ценности свободы - например, свобода слова или свобода религии - с юридически неопределенными "религиозными чувствами верующих" или "исторической памятью", право, которое стремится реализоваться в пределах, затрагивающих права других, подлежит ограничению.
В оппозиции индивидуального и коллективного носителем коллективных интересов и выразителем общественных ценностей становится государство. Учитывая указанное выше восприятие государства как источника обеспечения социальных, а часто и всех прочих прав, интересы государства отождествляются с интересами публичными, не предполагая наличие кроме государства каких-либо иных общественных структур, в том числе политических партий и иных структур гражданского общества, которые могли бы выражать публичные интересы. Коммунистическая партия в советском государстве подобные функции выполняла, однако она фактически была частью государственного аппарата, на нее прямо возлагались некоторые функции, характерные для государственных органов.
Значительная роль государства в обеспечении прав и даже зависимость прав от решений государства находит свое отражение в отсутствии различий между конституционными и законодательно гарантированными правами человека. В действующем российском законодательстве под правами человека понимают как основные, закрепленные в конституции права, так и права более частного характера, устанавливаемые законодательными нормами. Единственное различие между ними состоит в возможности прибегнуть к защите конституционных прав в Конституционном Суде. Однако предусмотренные действующим законодательством механизмы защиты - от надзора прокуратуры за соблюдением и защитой прав человека до судебного механизма обжалования нарушений этих прав - не проводят различий между этими видами прав (глава 2 раздела III Закона "О прокуратуре" 1992, статья 1 Кодекса административного судопроизводства, статья 6 Закона "О Федеральной службе безопасности"). В свете социалистической концепции отсутствия принципиальных различий между конституцией и законами (концепции, не предполагающей, что конституция как акт реализации учредительной власти народа связывает государство и может пересматриваться только особыми представительными органами, выражающие народную волю), это выглядит вполне естественным и оправданным.
Права человека в советской и постсоветской парадигме скорее представляют собой результат их правового установления и закрепления государством ("дарования" государственной властью), нежели форму ограничения власти государства теми индивидуальными правами, которые были предусмотрены учредительной властью народа при создании государства.
Государство - не Левиафан, а друг трудящегося и выразитель его интересов
Стремление сконструировать систему публичного права как "клетку" для "Левиафана", характерное для либерального конституционализма, было совершенно нехарактерно для советского государства и не "работает" в постсоветских правовых системах, во всяком случае, в российской.
Ученые-конституционалисты, воспринимая цели публичного права из западноевропейских моделей и образцов, пытаются увидеть и в российском праве те же цели и подразумеваемый смысл, что и в либеральном конституционном праве, однако практика постсоветских государств радикально расходится с этими представлениями, наследуя у социалистической политики признание государства не потенциальной угрозой правам человека, а основным их защитником и гарантом реализации. Именно в такой роли представлялось советское государство в политической теории социализма: выражая интересы трудящихся, государство в принципе не расценивалось как потенциальная угроза гражданам.
С одной стороны, для российского общества, особенно для образованных жителей крупных городов, характерно критическое отношение к государству, которое часто обвиняют в неэффективности, "неправильной" политике, или в ненадлежащем использовании публичных ресурсов. Однако, с другой стороны, эта критика имеет своим адресатом конкретных лиц, осуществляющих политическую власть (либо "правительство" в целом), но не направлена против государства как такового. Напротив, решение большинства социальных проблем видится в изменении государственной политики, а не устранении государства из каких-либо отношений или ограничении его вмешательства (ср.: Levada Center 2019a, 2021c).
При этом лишь в редких случаях критическое отношение граждан к действиям государства сопряжено со стремлением вовлечься в публичную политику, активно взяться за решение конкретных социальных задач в общественных интересах и принять на себя ответственность за результат такой деятельности. Общая политическая пассивность и неготовность тратить силы и время на решение общественных задач предопределяет практику реализации политических прав.
Вовлечение в политику в постсоветской российской социальной практике предполагает профессиональное занятие должности в органах публичной власти. Лишь незначительное число таких должностей (в представительных органах местного самоуправления и законодательных органах регионов) не требует профессионального, оплачиваемого осуществления. Большинство граждан даже при голосовании на выборах не готово анализировать разные направления государственной политики, чтобы участвовать в формировании этой политики, и предоставляют такой анализ и принятие решений своим политическим представителям. Выборы в большей степени представляют собой делегирование полномочий избираемым должностным лицам; политическое вовлечение не имеет массового характера, а политические права не защищаются как значимая для гражданина возможность влиять на осуществление государственной политики (Levada Center 2021a). Иными словами, право требовать "хорошего управления" явно преобладает над правом непосредственно участвовать в принятии решения. Сам каталог политических прав оказывается весьма ограниченным и сводится фактически к праву участвовать в выборах.
Признаваемые в зарубежной теории политическими права на индивидуальные и коллективные обращения в органы публичной власти либо права на проведение массовых публичных мероприятий в России в большей степени представляются групповым выражением интересов, индивидуальных по своему содержанию. Публичные интересы артикулируют и выражают органы публичной власти. Принимаемые ими решения могут вызывать протесты, однако подразумеваемый смысл этих протестов - заявить о том, что конкретное решение противоречит чьим- то интересам. Поскольку государство сохраняет монополию на выражение интересов публичных, за любыми протестами предполагаются интересы частные, индивидуальные. Заявить об этих интересах граждане вправе, но это не влияет и не должно влиять на принятие политических решений в интересах общества.
Протестные акции, вовлекающие противников конкретных решений органов власти, формируются большей частью из того социального меньшинства, которое исходит из другой парадигмы организации публичной политики, однако и эти акции как правило собираются вокруг негативной повестки дня, то есть предполагают требование пересмотреть конкретные решения, но не ориентированы на стремление добиться принятия решений, соответствующих представлениям участников о правильном.
В результате политическая и правовая практика блокирует подобные акции, видя в них не канал реализации политического права на участие в управлении делами государства, а посягательство на эффективную защиту общего блага органами публичной власти, получившими свой мандат от граждан на выборах.
Конкуренция либо мир и согласие?
Выборы обладают рядом особенностей, в результате чего в постсоветских странах они в принципе воспринимаются негативно. Главным образом избирательные кампании отличает острый конфликт, и в результате выборы раскалывают общество в соответствии с политическими предпочтениями, формируя тем самым угрозы гражданскому миру и согласию.
Поддержание в обществе мира и согласия (по крайней мере внешнего, видимого), стремление любыми путями не обострять социальные конфликты характерно для российского постсоветского политического и общественного устройства. Однако проистекающие из социальных конфликтов угрозы общественной безопасности и всеобщему благополучию - только одна из причин активного "замирения" общественного пространства.
Другая причина кроется в мировоззренческом убеждении в существовании единственно верного и правильного ответа на любой сложный вопрос. Подобную черту можно отнести к числу общественно-психологических особенностей российского общества - недопущении существования двух или более мнений или решений, одинаково справедливых и обоснованных. Объяснение причин и пределов распространения этой особенности культуры и менталитета заслуживает отдельного исследования, однако ее проявления ярко бросаются в глаза при анализе правовых институтов и политической практики.
Прежде всего, в России негативно воспринимается конкуренция идеологическая, конкуренции позиций и мнений, в том числе по вопросам общественного развития - то, что лежит одним из краеугольных камней в основании современной западной демократии. Конкуренции идей отводится очень скромное место в социалистической и постсоветской системе ценностей. Разные мнения могут ставить под сомнение какие-то частные решения, но не должны касаться глобальных принципов общественного устройства ("посягать на основы конституционного строя") или основные направления внешней и внутренней политики государства, поскольку высказывание критического мнения или оценки равнозначно обвинению в некомпетентности лиц, принимающих решения. В целом для постсоветского российского общества характерен перенос в публичном пространстве предмета обсуждения с содержания конкретной позиции на оценку того, кто эту позиция сформулировал ("переход на личности").
Конкуренция доставляет дискомфорт, конкурент вызывает враждебное отношение, приравнивание конкуренции к противостоянию лежит в основе восприятия конкуренции как угрозы для общественного мира и согласия.
Ограничение идеологической конкуренции осуществляется на основе широкого толкования положений ч. 5 ст. 13 Конституции РФ о запрете пропаганды насильственного изменения основ конституционного строя и нарушения целостности Российской Федерации, подрыва безопасности государства, разжигания социальной, расовой, национальной и религиозной розни, в результате чего пространство для конкуренции политических программ резко сужается. Это самым существенным образом влияет на политическую систему, препятствуя формированию в постсоветской российской демократии полноценной системы политических партий, подобной тем, которые сложились в западноевропейских демократиях. Партии как формальные институты в России созданы и зарегистрированы, однако нет вовлечения всех или хотя бы большинства граждан в обсуждение и поддержку разных политических программ, представляющих разные варианты государственной политики развития страны. Этого не происходит не только из-за нежелания вовлекаться в политику, оставляя политическое как область профессиональной компетенции (о чем уже шла выше), но также из-за того, что сама мысль о равнозначности альтернатив государственной политики кажется немного абсурдной. Определенные цели или показатели успешности развития страны (сформулированные в специальных документах - см. Kontseptsiya 2008), представляет собой также очевидный пережиток советской политики, тем более, что их утверждением занимаются органы исполнительной власти, вне какого-либо общественного и публичного обсуждения формулирующие основные направления государственной политики. Достижение таких целей возможно наиболее оптимальным - и притом единственным - путем.
Признаваемые на Западе важнейшей частью демократии общественные дискуссии по социально чувствительным и значимым вопросам (иногда происходящая в шокирующей форме, представляя собой вызов чувствам отдельных граждан и общественной морали - см.: Handyside v. the United Kingdom), в российском постсоветском обществе оценивается как вредная для общественного мира и согласия, порождающая социальные конфликты и противостояние разных социальных групп.
Это положение дел затрагивает целый ряд прав человека, прежде всего свободу слова и свободу выражения мнения. Пределы того, что может защищаться как мнение, существенно сужено за счет запретов на мнения, которые оцениваются как оскорбительные и враждебные в самых разнообразных формах и ситуациях.