Положения Конституции РСФСР 1918 года (Kukushkin & Chistyakov 1987: 239261) ограничивали предоставление прав только рабочим и беднейшим крестьянам, однако в целом ряде положений этой конституции текстуально подчеркивалось, что советское государство обеспечивает действительную реализацию прав на свободу слова, свободу собраний, право на образование - предоставляя за государственный счет экономические условия для реализации этих прав. Такие гарантии декларировались как принципиальное отличие социалистической демократии от демократии буржуазной, в которой формально провозглашенные права не могут быть практически реализованы ввиду отсутствия экономических возможностей их реализации.
В более поздних советских конституциях, в том числе в последней Конституции СССР 1977 года (Kukushkin & Chistyakov 1987: 315-365) каталог прав был существенно расширен по сравнению с первой Конституцией 1918 года, однако в него не были включены некоторые общепризнанные права человека -например, право на жизнь, свобода передвижения, не устанавливались гарантии признания и защиты достоинства личности. Личные права были фактически сведены к личной неприкосновенности, неприкосновенности жилища и свободе совести. При этом советская доктрина отрицала естественный, неотчуждаемый и абсолютный характер прав человека, исходила из социальной и даже "классовой природы" прав человека, т. е. предполагала их зависимость от социального контекста (Chkhikvadze & Lukasheva 1986: 3). Релятивизм прав человека прямо не постулировался, хотя во многом предполагался. Важным принципом правового регулирования было установление одновременно и конституционных прав, и конституционных обязанностей, причем между ними предполагалась определенная зависимость - неисполнение обязанностей ставило под сомнение возможность реализации прав.
Список прав в поздних советских конституциях открывали права на труд, на отдых, на охрану здоровья, на социальную защиту (материальное обеспечение в случае болезни, старости и проч.), на жилище, на образование. Именно эти права рассматривались как основа правового статуса личности. Права, отнесенные к политическим (свобода слова, печати, собраний, митингов, уличных шествий и демонстраций) гарантировались "в соответствии с интересами народа и в целях укрепления и развития социалистического строя" (ст. 50 Конституции СССР 1977 года), а право на объединение - "в соответствии с целями коммунистического строительства" (ст. 51). Тем самым были четко обозначены пределы общественных дискуссий и обсуждений политических вопросов - реализация политических прав и свобод не должна была посягать на социалистический строй.
В Конституции СССР 1977 года подчеркивалось, что социалистическое государство создает материальные, экономические гарантии реализации индивидуальных прав, поэтому "социалистический строй обеспечивает расширение прав и свобод, непрерывное улучшение условий жизни граждан по мере выполнения программ социально-экономического и культурного развития" (ст. 39). Подобные формулировки позволяют отметить не только акцент на стремлении к реальному обеспечению прав человека, но и постоянное изменение их содержания, эволюцию прав человека по мере развития экономики и появления дополнительных экономических условий предоставления социальных благ, что резко контрастировало с утверждениями о вневременном и абсолютном характере прав человека в западноевропейской доктрине (Henkin 1990). Если в социалистической доктрине индивидуальные права - это результат государственного воления, то в западная концепция предполагает их "естественный" характер, а стало быть и существование независимо от государственного признания.
По сравнению с экономическим обеспечением, правовое признание и юридическое обеспечение провозглашенных конституцией прав было отодвинуто на второй план (в частности, не было возможности подачи жалобы на нарушение конституционных прав и свобод), тем более что конституционные права не действовали непосредственно: они не были даже формально реализуемы в случае отсутствия законодательного механизма их обеспечения. Механизм предполагал как более детальное правовое регулирование на уровне законов и подзаконных актов, так и реальную возможность осуществления этих прав.
Конституционные реформы 1980 - 1990-х годов в республиках бывшего СССР, в том числе и в России, были направлены на пересмотр этих взглядов на права человека и на внедрение принципов и ценностей либеральной демократии, в том числе на восприятие прав человека сквозь призму свободы и конкуренции. Эти изменения остались лишь формально-юридическими, получив свое отражение в тексте Конституции РФ 1993 года, но не проникнув в общественную систему ценностей. Восприятие новых ценностей не могло быть результатом рационального выбора, хотя это казалось возможным - жажда материального благополучия на более высоком уровне, чем его обеспечивало советское государство, выливалось в стремление заимствовать общественно-экономическое устройство, которое в мировых масштабах продемонстрировало максимальную эффективность - свободный рынок, либеральную демократию, правовое государство. Однако инерция общественной системы ценностей оказалась сильна, и представления о должном, сформировавшиеся в российском обществе в предшествующие десятилетия, в том числе о содержании и пределах прав граждан, оказалось не так легко отбросить рациональным отказом в пользу другого общественного устройства.
В результате стала формироваться ситуация, когда формальное признание каталога прав, характерного для западноевропейских конституций, сочетается с тем, что их толкование и применение в России (с годами это становится все более очевидным) значительно отличается от толкования и применения тех же норм о правах человека в либеральных демократиях. Фактически происходит формирование специфической постсоветской российской концепции прав человека.
Права человека - свобода или притязания на социальные блага?
Первое и наиболее очевидное отличие постсоветского восприятия прав человека - отрыв прав человека от идеи свободы. В западной либеральной демократии прежде всего свобода определяет содержание прав человека; основными, самыми важными и фундаментальными правами остаются так называемые "негативные" права, то есть права, защищающие сферу автономии личности от постороннего вмешательства, в том числе со стороны государства. Сфера автономии описывается через набор различных прав и свобод - права на личную свободу и неприкосновенность, свободу слова, свободу передвижения, свободу религии и проч. Особое значение имеет право на частную жизнь, максимально широкое с точки зрения юридической практики признания и защиты - по сути дела, оно не обозначает конкретных границ частной жизни, предполагая, что для самой переквалификации частного в публичное требуется достаточно веское обоснование, отсутствие которого оставляет тот или иной вопрос делом частным и потому защищенным от вмешательства государства (Goldman 2006).
В представлении большинства жителей России права человека - это прежде всего социальные гарантии (Petukhov 2010: 136-159; Gorshkov et al. 2011; Ivanov et al. 2018; Avdoshina & Vas'kina 2019). Именно это констатируют большинство социологических опросов, проводившихся в России в разное время и разными организациями (FOM 2013, 2018; Levada Center 2014, 2019b, 2021a, 2021b). При этом можно констатировать, что за последние 20 лет ситуация принципиально не изменилась, хотя придание большего значения социальным и экономическим правам усилилось (ср. Gerber & Mendel'son 2002). В первую десятку самых значимых прав может войти личная свобода или право на жизнь, но не свобода слова и не право на участие в управлении делами государства. Право на частную жизнь как таковое ни в действующей российской конституции, ни в российской юридической практике не признано - во всяком случае в том смысле, в котором защищается right to privacy в западных правопорядках.
Граница между частным и публичным в постсоветской российской реальности воспринимается совершенно иначе, чем в западноевропейских представлениях об этом - как минимум, не существует презумпции того, что любой вопрос, касающийся интересов конкретного лица, относится к вопросам частным. Значительно шире содержание публичного, и как следствие - возможного вмешательства в свободу индивида. В советском государстве контроль за жизнью гражданина со стороны не только государственных, но и - формально - общественных органов (коммунистической партии, профсоюзов и проч.) был очень пристальным; сегодня пространство частного значительно расширилось, и в этом отношении разрыв с советскими общественными стандартами очевиден. Однако в сравнении с западными демократиями граница частного и публичного в России по-прежнему сильно сдвинута в сторону сферы публичной.
В восприятии прав больше как притязаний на социальные блага, нежели как разных аспектов свободы личности, не только нельзя не увидеть очевидное наследие прежних представлений о правах человека (Glukhareva 2020), но и можно сделать выводы относительно целого ряда принципиальных отличий в восприятии прав человека, унаследованных от социализма.
Во-первых, свобода сама по себе не представляет из себя столь значимой ценности, в качестве которой она воспринимается в западном обществе и соответственно в западном праве. Благополучие и защита потребностей в медицинской помощи, образовании и социальном обеспечении российским гражданам кажутся важнее возможности свободно вести экономическую деятельность, в том числе предпринимательскую. Свобода остается важной ценностью, но в конкуренции с обеспечением материального благополучия и безопасности явно им проигрывает. Досада от неудобств, связанных с ограничениями и предписаниями государства, не только не ставит под сомнение правомерность таких ограничений и предписаний, но и не формирует готовности принимать на себя ответственность за собственное благополучие, за самостоятельное обеспечение себя и своих близких социальными благами, за принятие на себя экономических и других социальных рисков (Kharchenko 2017).
Во-вторых, потребности материального характера (хотя и в самом широком смысле) оказываются более значимыми, чем нематериальные блага. Именно это было одним из основных постулатов марксизма - идеологии, насаждавшейся в советских социалистических республиках в течение всех десятилетий советской власти. Во многом этот постулат лежал в основании многих правовых решений времен социализма и холодной войны идеологий, в том числе разделения принятых в 1966 году международных пакта ООН на два - о гражданских и политических правах и о социальных, экономических и культурных правах (Craven 1997). Личные (гражданские) и политические права в этой советской (и во многом постсоветской) системе ценностей вторичны, в пирамиде потребностей они занимают место ниже прав на обеспечение материальными благами, которые рассматриваются как базовые, жизненно необходимые и критически важные.
В-третьих, роль государства видится в качестве главного обеспечителя прав человека. Если для либерального мировоззрения от государства исходит угроза ограничения свободы, то для социалистического восприятия прав государство выступает главным источником социальных благ. Обязанность по обеспечению благополучия возложена на государство, вследствие чего у государства появляется гораздо больше моральных и правовых оснований для ограничения индивидуальных свобод и притязаний - например, для изъятия разного рода ресурсов в целях их справедливого распределения. В этом отношении ограничения права собственности, правила возложения налогового и другого экономического бремени в советской (и постсоветской) системе допустимы и правомерны в гораздо более широких пределах, нежели это приемлемо для либеральной демократии.
Эгоизм или солидарность?
Второе принципиальное отличие, возможно, еще более значимое для формирования отношения к правам человека как таковым - это восприятие претензий на защиту индивидуальных прав как противопоставление собственных интересов интересам общества, осуждаемое как эгоистическое. На подобное ценностное основание опирается множество конкретных правовых решений. Например, вполне очевидно отрицание прав представителей сексуальных меньшинств на признание их равенства в семейных отношениях с традиционными семьями - поскольку их притязания воспринимаются как противопоставление собственных желаний и прихотей общественным потребностям в рождении детей (ZakLuchenie 2020; PostanovLenie Konstitutsionnogo Suda 2014). Менее очевидно, что исходя из того же ценностного соотношения может ограничиваться свобода слова: высказывание мнения воспринимается как удовлетворение личной потребности в самовыражении, отдать предпочтение которой перед гражданским миром и согласием, замирением социальных конфликтов нет достаточных оснований. Соответственно не допускаются в публичное пространство мнения, которые способны будоражить общественные дискуссии, вызывать активную полемику (часто выливающуюся в агрессию и конфликты), поскольку "взвешивание" общественного мира и согласия с правом на высказывание мнения отчетливо опирается на приоритет первого (OpredeLenie Konstitutsionnogo Suda 2009a, 2009b, 2014, 2015, 2016, 2017a, 2017b). В статье (Lavrov & Sokol 2019) приведены данные ряда опросов, подтверждающих, что в представлении большинства граждан такие меры, как, например, блокировка Telegram в России были продиктованы соображениями обеспечения безопасности.
Общий подход к соотношению ценностей индивидуальных и коллективных находит в праве свое выражение в виде применяемого Конституционным Судом РФ методологического подхода, который точнее всего можно обозначить как "перевернутую пропорциональность". Концепция пропорциональности в том виде, в котором она стала сверх-принципом современного конституционного права, предполагает не просто интеллектуальную методологию поиска оптимального баланса между взвешиваемыми ценностями, но и отчетливую презумпцию приоритета прав и свобод человека перед публичными, общественными интересами (ALexy 2014). Соразмерность (как эквивалент пропорциональности) в системе российского права опирается на идею равенства ценностей прав человека и публичных интересов (Mavrin 2012), что на практике фактически приводит к презумпции приоритета публичных ценностей. В либеральном конституционализме права человека не должны иметь препятствий для их реализации, кроме тех, которые оправданы пропорциональной (т. е., адекватной возникающим угрозам) и минимально необходимой защитой особо значимых публичных ценностей. В постсоветской российской конституционной практике пределы допустимой реализации индивидуальных прав ограничиваются тем пространством, в котором они не посягают на общественные ценности. Более того - российским конституционным судом разработана доктрина "основного содержания права" (PostanovLenie Konstitutsionnogo Suda 2010), посягательство на которое для защиты публичных ценностей недопустимо, поскольку уничтожает право как таковое, однако за пределами "основного содержания" ограничения права фактически могут иметь минимальное рациональное основание, без строгого стандарта проверки, основанного на презумпции недопустимости ограничения прав.