Задача ученого - определить границы, интенсивные и экстенсивные, в рамках которых "каузальное сведение" будет считаться исчерпывающим и достаточным, а выделенные причины - "значимыми" и "адекватными". Такое определение не должно быть произвольным, поэтому требуется указать на критерий его объективности. Нами было зафиксировано, что в регионе науки Вебер отдает предпочтение "познавательному интересу", отражающему теоретический характер процедуры отнесения эмпирического материала к нему. Проследим, как он влияет на формирование каузальных рядов.
По мнению Тернера [Turner 1990: 548], веберовский "познавательный интерес" нельзя считать универсальным (in general). Например, как представители юридической науки, мы останавливаемся на определенных этапах причинно-следственных связей, обусловленных юридическим интересом. Соответственно не может быть универсальной и "каузальная ответственность" конкретных причинных цепочек. Поэтому если валидность вероятностной каузации (probabilistic causation), по мнению Тернера, объективна, то артикуляция каузальных суждений зависит от конкретного познавательного интереса. Дж. Дрисдейл [Drysdale 1996: 83] радикализует вывод и замечает, что наука осуществляется в "научных сообществах", а "научная коммуникация предполагает определенный уровень согласия в определении ценностных идей и их отношения к исследованию". В таком прочтении построение каузальных рядов становится интерсубъективной процедурой. Мы позволим себе не продолжать данный сюжет, так как мерцающие на горизонте проблемы научного сообщества или даже дисциплинарности в веберовской социологии требуют отдельного разбирательства. Пока что зафиксируем следующее: ученый формирует такие наборы каузальных рядов, которые представляются адекватными, достаточными и обладающими необходимой степенью эвристичности с точки зрения его познавательного интереса.
Механика последнего проявляется в том, что Вебер называет "ценностной интерпретацией". Ее структура подразумевает две операции. Во-первых, "актуальная оценка объекта", определяющая выбор темы и задающая направленность мышления ученого. Во-вторых, "теоретико-интерпретативное размышление о возможных отнесениях их [объектов] к ценности" [Вебер 1990a: 451]. Ученый определяет, с каких возможных точек зрения изучаемый объект может быть значимым для исследования. Именно так ценностный анализ оказывается связанным с каузальным: "первый наметил "отправные точки", от которых регрессивно шел каузальный процесс, снабдив его тем самым решающими критериями" [Там же: 449]. 98 Как forma formans познавательного интереса, ценностная интерпретация ограничивает потенциальную бесконечность каузального объяснения и добавляет к его валидности и логической непротиворечивости "культурную значимость" и осмысленность.
Описанная выше логика характерна для работы историка. Но как влияние познавательного интереса на границы каузальных рядов проявляется у социолога, т. е. на уровне анализа действия?
Здесь следует обратиться к анализу определения "смысловой адекватности" наблюдаемого социологом поведения. Напомним, что она достигается "в той степени, в какой соотношение его составляющих мы, в соответствии со средними привычками мышления и чувства, характеризуем как типичную (мы обычно говорим: правильную) смысловую связь" [Вебер 2008: 95]. На это П.М. Степанцов замечает, так как разные социологи могут иметь различные "средние привычки мышления"", "требуется как-то определить границы возможности вменения смысла" [2013: 32]. Для выражения адекватно схватываемых смысловых связей социологи формулируют специальные понятия: идеальные типы, предоставляющие четкие и недвусмысленные описания, как результата действия, так и его возможных причин. В свою очередь проведение контрфактуального анализа и конструирование всех объективно возможных ситуаций работает только при неизменной лингвистической форме исследуемых событий и их условий [Turner, Factor 1981: 13; Wagner, Zipprian 1986: 24]. Поэтому отличающиеся языковые выражения результата и его причин могут привести к установлению различных по интенсивности и экстенсивности каузальных объяснений. И если веберовское "требование смысловой адекватности радикальным образом сокращает область возможных описаний" [Turner, Factor 1981: 21], то сама смысловая адекватность и ее языковое выражение оказываются зависимыми от познавательного интереса. Так границы каузальных рядов задаются идеально-типическими конструкциями, обладающими оптимальной по отношению к познавательному интересу степенью смысловой адекватности.
Поэтому можно дополнить П. Мюнха, утверждающего, что для адекватного определения смысловой связи социолог "должен познать "язык действия", содержащийся в культуре общества или социальной группы" [Munch 1975: 63], поведение участников которых он исследует. Соответственно незнание этого языка приводит к некорректно сформулированным понятиям. Однако если уйти от идеи нормативности культуры и признать суверенитет разных познавательных интересов как следствия ценностного политеизма, разворачивающегося в регионе науки, то следует сказать, что каждое отдельное понимание смысловой связи (и ее выражение в идеальном типе) является не "правильным" или "неправильным", а, скорее, выражающим определенный "шанс" быть адекватным.
Такая релятивизация неизбежно повлияет и на границы каузальных объяснений, каждое из которых по-прежнему будет свидетельствовать о наличии "некоторого шанса на то, что действование... фактически действительно совершается адекватно смыслу" [Вебер 2008: 95].
Познавательный интерес, с нашей точки зрения, может влиять не только на границы каузального сведения, но и на механику веберовской каузации. К.Б. Гаазе показывает, как Вебер "взрывает" устройство модели И. фон Криса, нарушая его правила каузального объяснения [Gaaze 2019: 46-47]. Во-первых, он перемещает приводимую Вебером в пример Битву при Марафоне из Spielraum "Специальная логическая конструкция, которая устанавливает диапазон объективных возможностей гипотезы или события" [Gaaze 2019: 46]. меньшего (греки против персов) в Spielraum большего масштаба (Персидский протекторат или демократия Эллады). Во-вторых, вместо чисто логических объективных возможностей (победа или проигрыш в битве) Вебер начинает оперировать с такими, которые определяются посредством помологического знания (большая или меньшая вероятность утверждения Персидского протектората или демократии Эллады). В итоге вместо линейной последовательности вырастает "дерево сценариев", в котором события будущего влияют на статус событий прошлого: Вебер "не сказал, что Битва при Марафоне была причиной победы "светской, свободной эллинской духовной вселенной" в мировом масштабе. Скорее, причина важности Марафонской битвы - в результате, то есть сохранении и процветании светской демократической культуры Эллады" [Ibid.: 49]. И если мы принимаем тезис о том, что такое объяснение является "ретроактивной каузацией", то одновременно нужно отметить, что "взрывным устройством", разрушающим логику Криса, является не только своеобразное прочтение Вебером его штудий, но и собственный ход ученого - включение познавательного интереса из настоящего в механизм каузального сведения событий прошлого. Перефразируя вывод Гаазе о том, что "если мы уже знаем последнее событие в каузальной цепи, то "адекватная причинность" наделяет его принудительной силой в отношении событий прошлого" [Ibid.], можно сказать, что именно наш познавательный интерес (к последнему событию) наделяет "адекватную причинность" правом воздействовать с принудительной силой в отношении событий прошлого. Как следствие политеизм познавательных интересов оборачивается плюрализмом (интенсивным и экстенсивным) каузальных объяснительных цепочек. Каждая новая "причина из будущего" начинает новый каузальный ряд. И даже прогрессирующее накопление номологического знания не способствует достижению какого-либо универсального стандарта работы с объективной воз- 100 можностью и каузальным вменением, так как "роль "правил", их логическая форма и, в целом, необходимость их формулировки - все это зависит от конкретной познавательной цели" [Weber 2012a: 87].
Таково устройство веберовского антимонументализма. Его основой является ценностный политеизм, приобретающий собственную логику в регионе науки. Модус призвания в расколдованном мире принуждает ученого продолжать уходящий в бесконечность научный прогресс -- постоянное расширение горизонта научного поиска, уточнение используемых понятий и борьбу концептуальных подходов.
Заключение
Проведенный анализ показывает, что рассуждения Вебера о политеизме ценностей и такие используемые им понятия, как "личность", "призвание", рациональное "ведение жизни", "внутренние законы" жизненных сфер, - это не проявления ценностной метафизики, а методологически фундированный концептуальный аппарат социолога. А его поздние лекции о Beruf - это не просто мнение, которое Вебер якобы привносит в социальную теорию, не публицистика или "политическое завещание", а продолжение вполне конкретной исследовательской программы по социологии религии.
Говоря о рационализации, способствующей утверждению политеизма ценностей, Вебер обращает внимание на определенную "настроенность" человека: "мы ощущаем как нечто "объективно" ценностное именно те глубочайшие пласты "личности", те высшие,
последние оценочные суждения, которые определяют наше поведение, придают смысл и значение нашей жизни. Ведь руководствоваться ими мы можем лишь в том случае, если они представляются нам значимыми, проистекающими из высших ценностей жизни, если они формируются в борьбе с противостоящими им жизненными явлениями" [Вебер 1990c: 350]. Можно ли называть такую формулировку философско-антропологической? По мнению Тен- брука, ученый "вывел из своих исследований антропологическую теорию [2020: 107] и отразил ее во "Введении"". Хеннис же, напротив, замечает, что любая реконструкция так называемой веберовской антропологии является в действительности "созданием самих интерпретаторов" [Hennis 2006: 74]. Необходимо также учитывать, что сама философская антропология появляется как раз на рубеже XIX-XX веков, а один из ее основоположников Макс Шелер - современник Вебера. Можно ли обнаружить в веберовских работах отсылки на результаты, полученные в этой области знания? Или же он сохранял реноме специалиста в области строгих эмпирических исследований? Шеллер [2011: 226] замечает, что "любовь к темноте, к трагически неразрешимому напряжению жизни, влюбленность в иррациональное само по себе...--уже одного это заставляло его [Вебера - прим. авт.] отвергать с порога всех законных видов познания всякую философию" . Но так ли Вебер был сух в отношении всего того, что выходило за рамки специальных теоретико-методологических и эмпирических штудий? Есть ли у Вебера своя (философская) антропология? Развитие данного сюжета могло бы существенно уточнить и дополнить результаты проведенного исследования.
Библиография / References
1. Вебер М. (2017а) Введение. О.В. Кильдюшов (ред.). Хозяйственная этика мировых религий: Опыты сравнительной социологии религии. Конфуцианство и даосизм, СПб.: Владимир Даль: 23-68.
2. -- Weber M. (2017a) Introduction. O.V. Kil'djushov (ed.). Economic Ethics of World Religions: Comparative Sociology of Religion. Confucianism and Taoism, St. Petersburg: Vladimir Dal': 23-68. - in Russ.
3. Вебер М. (1990а) Критические исследования в области логики наук о культуре. Ю.Н. Давыдов (ред.). Макс Вебер. Избранные произведения, М.: Прогресс: 416-494.
— Weber M. (1990a) Critical Studies in the Logic of the Cultural Sciences. Y.N. Davydov (ed.). Max Weber. Collected Writings, M.: Progress: 416-494. - in Russ.
4. Вебер М. (1990b) Наука как призвание и профессия. Ю.Н. Давыдов (ред.). Макс Вебер. Избранные произведения, М.: Прогресс: 707-735.
— Weber M. (1990b) Science as a Vocation and Profession. Y.N. Davydov (ed.). Max Weber. Collected Writings, M.: Progress: 707-735. - in Russ.
5. Вебер М. (2003) Национальное государство и народнохозяйственная политика.
6. Т.А. Дмитриев (ред.). Политические работы 1895-1919, М.: Праксис: 7-39.
— Weber M. (2003) The Nation State and Economic Policy. B.M. Skuratov (ed.). Political Writings 1895-1919, M.: Praxis: 7-39. - in Russ.
7. Вебер М. (1990c) "Объективность" социально-научного и социально-политического познания. Ю.Н. Давыдов (ред.). Макс Вебер. Избранные произведения, М.: Прогресс: 345-415.
— Weber M. (1990c) The "Objectivity" of Knowledge in Social Science and Social Policy. Y.N. Davydov (ed.). Max Weber. Collected Writings, M.: Progress: 345-415. - in Russ.
8. Вебер М. (2008) Основные социологические понятия. Социологическое обозрение, 7 (2): 89-127.
— Weber M. (2008) Basic Concepts in Sociology. Russian Sociological Review, 7 (2): 89-127. - in Russ.
9. Вебер М. (1990d) Предварительные замечания. Ю.Н. Давыдов (ред.). Макс Вебер. Избранные произведения, М.: Прогресс: 44-60.
10. -- Weber M. (1990d) Preliminary Remarks. Y.N. Davydov (ed.). Max Weber. Collected Writings, M.: Progress: 44-60. - in Russ.
11. Вебер М. (1990e) Протестантская этика и дух капитализма. Ю.Н. Давыдов (ред.).
12. Макс Вебер. Избранные произведения, М.: Прогресс: 61-272.
— Weber M. (1990e) The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism. Y.N. Davydov (ed.). Max Weber. Collected Writings, M.: Progress: 61-272. - in Russ.
13. Вебер М. (1990f) Смысл "свободы от оценки" в социологической и экономической науке. Ю.Н. Давыдов (ред.). Макс Вебер. Избранные произведения, М.: Прогресс: 547-601.
— Weber M. (1990f) The Meaning of "Value Freedom" in the Sociological and Economic Sciences. Y.N. Davydov (ed.). Max Weber. Collected Writings, M.: Progress: 547-601. - in Russ.
14. Вебер М. (2017b) Социология религии (типы религиозных общностей). Л.Г. Ионин (ред.). Хозяйство и общество: очерки понимающей социологии: в 4 т. Т. II. Общности, М.: ИД ВШЭ: 82-267.
— Weber M. (2017b) Sociology of Religion (types of religious communities). L.G.
15. Ionin (ed.). Economy and Society: Essays on Interpretive Sociology: vol. II. Communities, M.: HSE Publishing House: 82-267. - in Russ.
16. Вебер М. (1994) Теория ступеней и направлений религиозного неприятия мира.