Как отмечает Ю.С. Подлубнова,Подлубнова Ю.С. Антидеспотическая сказка Е. Шварца «Дракон». http://www.superinf.ru/view_helpstud.php?id=4404 сам Кот Что касается прототипа персонажа, М. Шапиро, своими глазами видевший кота, принадлежащего драматургу, утверждал, что «Коты в «Драконе» и «Двух кленах» написаны с котика». См. {7} Мы знали Евгения Шварца. С.168. символически связан с образами этого животного из «Житейские воззрения кота Мурра», Как раскрывающий свои житейские воззрения, во многом совпадающие с позицией жителей города. Гофман Э.Т. А. Житейские воззрения кота Мурра. Новеллы. М., 2009. Кота Учёного Пушкин А. С. Руслан и Людмила: Поэма, 1817--1820 // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений 10 т. Т. 4. Поэмы. Сказки. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1977. С. 7--80. и Кота в сапогах. Мало того, в имени архивариуса также можно усмотреть каламбурный или своего рода метонимический намёк на Шарля Перро, чья фамилия по-русски созвучна с «перо». Шарлемань - архивариус, то есть тоже учёный, тоже пишущий. Персонаж А.С. Пушкина «всё ходит по цепи кругом» - шварцевский Кот в начале пьесы отвечает на вопросы рыцаря несколько туманно - «ходит вокруг да около» и обнаруживает в этих ответах вполне человеческое чувство юмора: «А? Вы молчите?» «Молчу» [Шварц Н]. Кроме того, хождение по цепи кругом можно воспринять и как постепенное раскрытие того, как Дракон морально угнетает горожан (символика цепи как предмета) и как то, что сражение с Драконом как с воплощением зла напоминает порочный круг - уничтожив носителя порока, важно самому не стать таким же, ибо история развивается по спирали.
Продолжая рассуждения о символизме говорящих животных (персонажах сказок и басен) в пьесе, стоит заметить, что по мнению Л.В. Дербенцовой, в произведении наблюдается параллель Ланцелота «с образом Христа, въехавшем в Иерусалим на осле»: Дербенцова Л.В. Изучение драматических сказок XIX и XX веков в 7-8 классах средней школы На примере пьес-сказок А. Н. Островского «Снегурочка» и Е. Л. Шварца «Дракон». С 131. герой покидает город на спине Осла. А.В. Кривокрысенко трактует эпизод, когда в качестве оружия Ланцелоту вручают цирюльничий таз и медный поднос вместо шлема и щита как аллюзию на героя Сервантеса - Дона Кихота, приводя как дополнительное доказательство мнение И. Эренбурга, что «донкихотство», присущее героям Шварца, «соответствует пониманию образа Дон Кихота в контексте философии Мигеля Унамуно», который в статье «Путь ко гробу Дон Кихота» пытается создать философско-религиозную систему «кихотизма», где этот литературный персонаж выступает как «испанский Христос -- воплощение трагического чувства действительности». Унамуно М. Путь ко гробу Дон Кихота / Унамуно М. //Избранное в 2 тт. Т. 1. Л,: 1981. С. 47. Кривокрысенко А.В. Нравственно-философские аспекты драматургии Е.Л.Шварца. С. .148 Таким образом, практически все детали и эпизоды пьесы, связанные с Ланцелотом, так или иначе связывают символизм этого персонажа с символизмом Христа - Богочеловека. Связь Ланцелота с Христом выражается ещё и в том, что, когда погонщики, дав ему меч и копье, желают «Ни пуха тебе, ни пера» [Шварц Н], рыцарь не отвечает, как принято, «к чёрту»: с нечистым в пьесе коррелирует Дракон, и у Ланцелота нет никакого резона поминать противника лишний раз.
Дракон, он же Левиафан Гоббса, однако не только демон и чудовище, но и символ государственности вообще - например, в Китае, где он связан с императором, чья задача в том числе и вести войны. Однако один и тот же символ власти на Востоке и на Западе имеет различную коннотацию: скорее положительную и почти однозначно отрицательную. Причины этого лежат в понимании смысла личности, которая на Востоке не ценится так высоко, как на Западе - важнее умение быть частью коллектива, о чём свидетельствуют китайские, японские, индийские традиции государственности. В Китае издревле развита философия государственности. См. О Родине, или о Поднебесной//Мудрость Древнего Китая. СПб, 2008. С.105-112. Для многих восточных учений земная личность слишком конкретна и несчастна, существуя в перерождениях - отказ от «я» приводит к покою - нирване. Это, конечно, слишком упрощённо, но на Западе понимание чаще всего такое. На Западе же существует концепция души - бессмертной и живущей, согласно христианскому учению, в земном теле единожды:«Учение их о переселении (душ) из тела в тело мы можем опровергнуть тем, что души ничего не помнят из того, что прежде было с ними <...> если душа не помнит ничего о предшествующем своем состоянии, но здесь получает познание о существующем, то значит, она не была некогда в других телах, не делала чего-либо, о чем она и не знает и не знала, чего (умственно) не видит теперь. Но как каждый из нас получает свое тело чрез художество Божие, так получает и свою душу. Ибо Бог не так беден и скуден, чтобы не мог даровать каждому телу особую свою душу, равно как и особенный характер». Св. Ириней Лионский. Пять книг против ересей. 2.XXXIII.1,3,5. Цит. по http://www.pravoslavie.ru/smi/1422.htm личность и душа - с христианской точки зрения - синонимы. Однако душа может быть как живой - существующей согласно христианским идеалам, так и мёртвой - забывшей о них, в том числе в угоду тоталитарному государству. В такой душе место Бога заняло преходящее, в том числе такие доминанты характера, как трусость, подчинение, и именно о таких жителях города Дракон говорит «дырявые души, продажные души, прожженные души, мертвые души» [Шварц Н]. Здесь очевидна связь с известным произведением Гоголя - разумеется, не с тем, что пытается купить Чичиков, а с душами помещиков и самого покупателя. Следовательно, одним из главных символов в пьесе является душа.
Символический смысл несет (в дополнение к рассмотренным выше оттенкам значения) и такая деталь, как «королевский» оттенок некоторых имён. Например, Шарлемань - архивариус, о котором также известно, что «в черновиках ему добавлялось английское имя Чарльз», Исаева Е.И. Драматургия Евгения Шварца. С. 60. носит имя королей, отсылающее к Карлу Великому (лат. Carolus Magnus или Karolus Magnus, нем. Karl der GroЯe, фр. Charlemagne). Однако, как и у многих позднейших коронованных носителей имени Карл, в этом персонаже - лишь тень былого величия, или надежда на него? Интересно, что среди французских королей и государственных деятелей встречалось такое имя, как Карломан - его носил, например, брат Карла Великого. Это имя в переводе с древне-германского означает «Смелый человек», а само имя Карл - от древневерхненемецкого слова karal -- «мужчина». Такое имя, если Е.Л.Шварц мог знать его значение, способно объяснить некоторую отделённость Шарлеманя от других жителей города и относительную смелость его слов о Драконе. Что касается Генриха, то его имя, по сути, такое же королевское, как и Шарлемань, однако этим отсылки к другим Генрихам заканчиваются: ничего общего ни с Генрихом-принцем Хэлом из хроник Шекспира, ни с Генрихом Наваррским у этого трусливого героя нет. Зато благодаря его имени можно увидеть некоторое противопоставление немецких и французских имён как зависимости и милитаризма и соответственно воли к свободе, что заставляет вспомнить не только Германию как государство фашистское (в годы написания «Дракона») и в целом воинственное (от древних германцев до тевтонских рыцарей, от Бисмарка до Первой Мировой и затем Гитлера), но и Великую Французскую Революцию с её лозунгом «Свобода, равенство, братство». Если же ещё раз попытаться разделить персонажей второго ряда на пары, то можно обнаружить мотив «Отцы и дети»: поколения Шарлемань-Бургомистр и Генрих-Эльза: у старшего поколения почти нет выбора, у младшего с появлением Ланцелота он есть.
Символична также и такая важная деталь, что город безымянен. Иначе говоря, под властью Дракона могла бы оказаться любая местность в любой стране. Таким образом, данная деталь апеллирует к фольклорной условности общего места-топопса «в некотором царстве», подчёркивая важность выбора драматургом жанра пьесы-сказки. Поэтому вполне возможны и закономерны любые попытки сопоставления событий пьесы с исторической действительностью: например, некоторые исследователи считают, что «четыреста лет» может быть скрытым сравнением Дракона как завоевателя с монголо-татарами: с довольно долго длящимся игом в моральном смысле. «Если ты стал драконом...» Главный барьер при переходе от рабства к свободе. Урок литературы по пьесе Е.Л. Шварца «Дракон». 11-й класс. http://www.ug.ru/old/01.06/ps4.htm
Таким образом, роль символов в пьесе заключается не только в том, что конкретные персонажи за счёт деталей, несущих символическую нагрузку, вписываются в более широкий литературно-культурный контекст. Главная роль символа в «Драконе» как приёма - выражение цельных идей и концептов, таких, как душа, государство, дьявол, Бог и их возможных соотношений. Но поскольку символ в отличие от аллегории всегда наполнен конкретным содержанием, представляя собой своего рода реализацию платоновской идеи в земном мире, этот приём поэтики можно назвать центральным приёмом пьесы - фактически она представляет собой символическую (не символистскую, так как имеет мало или вообще никакого отношения к этому литературному направлению) драму. Все персонажи - Дракон, Ланцелот и Эльза, Бургомистр и Генрих, Шарлемань и Кот и другие - не только герои, но и символы. И такое построение «Дракона» заставляет воспринимать его как воплощение в литературе Нового Времени средневековой драматической формы мистерии, как считает, например, исследовательница О.А. Дашевская: «Хотя «Дракон» - сказка, в ней присутствует мистериальная идея: во-первых, это единственная драма, действие которой шире любовной сюжетной линии героев, она разворачивается вокруг судьбы города; во-вторых, она обращена в будущее, связываемое с метафорой сада. Процесс выхода к новым формам бытия в обеих пьесах представлен с помощью «растительной» терминологии (мотивы побегов, ростков, «нивы жизни», посева)». Дашевская О.А. «Дракон» Е. Шварца и «Железная мистерия» Д. Андреева: условные модели драмы в литературе 1940-х - 1950-х годов. Вестник ТГПУ. 2008. Выпуск 2 (76). С. 95.
Следовательно, современная мистерия - таков ещё один жанр пьесы Е.Л.Шварца «Дракон», в которой (начиная со списка действующих лиц со значимыми именами или их отсутствием - этот элемент можно считать своего рода прологом), социально-философская основа конфликта, связанная с вопросом соотношения свободы личности и наличия государственности, создана с помощью системы образов, основанной на библейских мотивах, как это и было в мистериях в средневековой литературе. Фольклорно-мифологические элементы пьесы, выраженные чаще всего через образы героев, представляют собой символы, но и каждая мелкая деталь отсылает к символам более высокого порядка - таким, например, как душа. Вопрос о том, что такое душа человеческая, что мешает ей жить по Божеским законам, а что помогает, и есть центральный вопрос пьесы. Более подробный общий вывод по анализу поэтики «Дракона», суммирующий итоги всех параграфов данной главы, а также главы первой, будет дан нами в заключении.
Заключение
В данной работе была показана важность анализа поэтики драматического произведения на примере пьесы-сказки Е.Л. Шварца «Дракон», и целью исследования был разбор поэтики данного текста.
Поэтому в начале работы были рассмотрены различные концепции понимания поэтики и её задач. Основным источником сведений стала хрестоматии «Теоретическая поэтика: понятия и определения» (под редакцией Н.Д. Тамарченко). В.М. Жирмунский понимал поэтику как эстетическую систему литературного произведения, Б.В.Томашевский полагал, что поэтика - это наука, которая занимается описанием и классификацией явлений литературы в целом, и, в принципе, эти две точки зрения представляют собой два синонимичных понятия, одно из которых является наукой - разделом литературоведения, другое - средством организации текста в единое целое с помощью различных приёмов и средств выразительности. Но так или иначе оба синонима восходят к первичному значению своего корня в древнегреческом языке, а именно к понятию делания: либо как сделан конкретный текст, либо наука о том, как делаются тексты вообще.
Из научной литературы наиболее полезными оказались работы В.Е. Головинчер «Эпический театр Е. Шварца»; Кривокрысенко А.В. «Нравственно-философские аспекты драматургии Е.Л.Шварца»; Ю. С. Подлубновой «Метажанры в русской литературе 1920 - начала 1940-х годов» и Е.И. Исаевой «Драматургия Евгения Шварца». Кроме того, были использованы дневники Е.Л. Шварца, воспоминания о Е.Л. Шварце, различные тексты художественной литературы.
Цель работы обуславливала три главные задачи, решению первой из которых была посвящена первая глава. Из неё, посвящённой культурному контексту создания пьесы, истории её написания и дальнейшей судьбе в искусстве были сделаны следующие выводы.
Е.Л. Шварц был чужд эстетике социалистического реализма, однако любил использовать жанр драматической сказки не только из мер предосторожности. Ему был нужен не только эзопов язык текста, каковой приём помогал избежать ареста, но и сказочная образность, которая наиболее отвечала мироощущению писателя, так как она помогала продемонстрировать законы морали доступно для зрителей любого возраста и образованности.
Драматург задумал «Дракона» еще до начала войны в стремлении осмыслить природу любого тоталитарного режима, а не только конкретных сталинского и гитлеровского. Автору было важно понять, почему тоталитаризм может быть привлекателен, почему он подавляет личность и самоуважение, и как с этим явлением можно бороться. В результате оказалось, что нужно использовать рецепт Конфуция - начать с самого себя. Борьба с внешним носителем зла неэффективна, если человек не прислушался к лучшему в своей природе и не исправил недостатки характера, не стал внутренне самостоятельным.
При этом другие произведения, написанные между созданием первого акта «Дракона» и завершением пьесы, показали в конкретном воплощении те темы и проблемы, которые в данной пьесе-сказке показаны на философско-психологическом уровне с помощью сказочного сюжета.
Последовавшие вслед за запретом пьесы в СССР широкая популярность «Дракона» на Западе и обилие современных постановок, а также отражение образности пьесы в молодежной поэзии, свидетельствуют о том, что пьеса показывает проблемы, которые имеют вневременной и общечеловеческий характер. Иначе говоря, это произведение не только о тоталитарном государстве, но и о свободе личности и как её добиться.
Вторая глава представляла собой собственно анализ поэтики пьесы, решая соответственно вторую и третью задачу исследования, а именно анализ предполагаемых источников текста, в том числе роли в этом фольклорно-мифологических элементов и анализ системы действующих лиц, социально-философской основы конфликта и средств создания образов пьесы. Вторая глава рождает нижеследующие выводы.
Во-первых, список действующих лиц с порядком их следования и значимыми именами или их отсутствием (роль тогда скорее не личностная, но функциональная) можно считать своего рода прологом, показывающим расстановку персонажей относительно друг друга. Автор выстраивает пары героев: антагонист Дракон и протагонист Ланцелот, жители города с живыми душами, способными к развитию - Шарлемань и Эльза, и другая пара «родитель-ребёнок» с душами мёртвыми - Бургомистр и Генрих. В произведении нет ни одного случайного персонажа, даже мимолётно мелькающего, о чём свидетельствуют роли Мальчика (близкая к Андерсоновской) и Садовника (мотив из «Кандида» Вольтера и мотив райского сада, но, так как на земле, создаваемого с трудом).
Во-вторых, социально-философская основа конфликта, связанная с вопросом соотношения свободы личности и наличия государственности, показывает не только отрицание Е.Л. Шварцем тоталитаризма, будь то фашизм или советский культ личности, но и причины этого отрицания. Основываясь на работах философов, изучавших сущность государства и влияние этой структуры на население, а также и преимущественно на понимание государственности в Евангелии, драматург выдвигает тезис, что ни одно правительство и ни один лидер не имеют права контролировать души граждан, становиться ориентиром поступков свободных личностей. Иначе власть, сама по себе дозволенная Богом, становится властью дьявола - как клетки тела, чрезмерно размножаясь и притесняя другие, становятся раковыми. Тоталитаризм - это рак государства, но он опаснее всего тем, что, не зависящий от конкретных исторических условий, могущий возникнуть в любой стране и в любую эпоху, он уродует души, делая их мёртвыми - забывшими Бога, зависимыми от начальства, не способными к развитию. Неважно тогда, кто именно у власти - Дракон или Бургомистр-президент: пусть трагедия истории повторяется как фарс, смех этого фарса - гоголевский смех сквозь слёзы, ибо личности так же нивелированы, души мертвы. Конечно же, порядки в городе у Шварца напоминают порядки в текстах Гоголя, где чин важнее всего, даже имени, чести и совести, поэтому как сатирик Е.Л. Шварц несомненно близок Н.В. Гоголю.