Я иду по короткому переходу между «Октябрьской» кольцевой и радиальной станциями. В туннеле практически пусто. Когда я работал на «Октябрьской», я проходил тут каждый день. Тогда в маленькой будке внизу эскалатора сидела пожилая женщина, которая в зависимости от настроения бесконечно ругала по громкоговорителю то тех, кто двигался слишком медленно, то тех, кто двигался слишком быстро.
В конце платформы кольцевой ветки стоят железные ворота, увенчанные перевернутыми крестами и советскими звездами, откуда-то изнутри идет мягкий синий свет. Ворота в никуда: за ними нет ничего, кроме мраморной стены и лестницы, ведущей в неизведанные глубины метро. Это -- популярное место, люди часто договариваются встретиться «под звездами».
Я сам много раз стоял «под звездами», ожидая, когда Лиз выйдет из офиса. Она не хотела, чтобы нас видели вместе, и мы старались выходить с разницей примерно в пятнадцать минут.
Обычно я замечал ее еще издалека, когда она спускалась по эскалатору. Но вместо того, чтобы идти прямо ко мне, она останавливалась посреди платформы. Это напоминало какую-то детскую игру в шпионов. Если один из коллег в этот момент оказался бы на платформе, он бы ничего не заподозрил. Когда я слышал звук приближающегося поезда, мы двигались навстречу друг другу, а когда открывались двери, садились в один и тот же вагон.
На следующее утро я выхожу пораньше -- все та же рутина: маршрутка, кросс до кассы, очередь, бег на короткую дистанцию до самой электрички за минуту до отправления. Только людей и в очереди, и в самой электричке -- в несколько раз больше, свободного места найти не удается и приходится стоять. Всю дорогу я думаю о Лиз и что можно было бы попробовать написать свой путеводитель по метро как трибьют той давней истории.
Прибытие на Ярославский вокзал, на улице моросит, и я перебежками добираюсь до Ленинградского и покупаю заветное капучино. Час пик еще не закончился, и я оказываюсь в привычной суматохе переполненного метро. Люди толкают друг друга локтями, пытаясь сесть в поезд. Я теряю управление, меня просто несет людским течением. Я трогаю карманы - сотовый телефон в левом кармане, чек, бумажник в правом, все на месте, все ок. Я уже давно перестал чистить туфли по утрам, так как знал, что их будут топтать снова и снова. Зайдя в вагон, я снова хлопаю по карманам: телефон на месте, кошелек на месте.
Проспект Мира -- ВДНХ
Я еду по кольцевой ветке до «Проспекта Мира». Когда станция только открылась, она называлась «Ботанический сад» -- поэтому все оформление посвящено агрокультуре. Я фотографирую позолоченные медальоны с сельхозработниками, вентиляционные решетки с бронзовыми серпами и молотами, поднимаюсь по короткой лестнице и пересаживаюсь на оранжевую линию.
Дальше -- остановка на «Рижской» с янтарными изразцами, которые почему-то всегда напоминали мне об осенних листьях, и белый мрамор «Алексеевской». Поезд скользит вдоль черно-белой плитки станции «ВДНХ», останавливается, и я выхожу.
На верхней площадке эскалатора везде гжель: панно, колонны. На выходе из подземного перехода -- постоянный поток людей. Худощавые девушки сжимают в дрожащих от холода пальцах обязательные сигареты, отгораживаясь ими от окружающего мира. Молодые парни в дорогих костюмах спешат в офисы, хипстеры-телевизионщики двигаются в сторону Останкино.
Над районом нависают две громады: гостиница «Космос» с одной стороны шоссе и стелла «Покорителям космоса» с другой. Сплошной космос!
Как-то раз я был в «Космосе» на конференции по работе вместе с Лиз. На обед мы тогда не пошли, а воспользовались одним из номеров, отведенных для нашей организации. В какой-то момент я оторвал голову от ее бедер и отправил в рот дольку грейпфрута с фруктовой тарелки на прикроватном столике -- комплимент от отеля. Лиз не успела еще надеть трусики и ее черные чулки контрастировали с белизной бедер чуть выше, там, где была моя голова.
Лежа на спине, она вытянула ногу и начала массировать мне член. Я расстегнул штаны и приспустил трусы. Стопа приятно холодила через тонкую ткань. «У нас же есть еще минут десять?» -- спросила она. Обратно в конференц-зал мы договорились пробираться по одному.
Китай-город -- Улица 1905 года
Следующий мой пункт -- станция «Улица 1905 года», но мне лень делать две пересадки, да и спешки никакой нет, поэтому я решаю поехать через Китай-город.
Китай-город -- одна из станций-обманок, где на одной платформе соседствуют две разных ветки метро. По науке это называется кросс-платформенная пересадка. Гости столицы или те, кто перебрался сюда относительно недавно, часто путаются и садятся в поезд в обратном или вообще неправильном направлении. Здесь также очень неудобно встречаться, не каждый разберется, где находится восточная, а где западная платформа. Зато если опаздываешь, всегда можно оправдаться, что запутался. Я меняю направления с южного на северное, прохожу по короткому переходу и сажусь на фиолетовую ветку.
Когда я выхожу на несколько станций позже, то резко останавливаюсь посреди платформы. Это часто случается в метро: двери вагона открываются и ты испытываешь кратковременное замешательство, чувствуешь себя потерянным, ищешь подсказки на указателях, пытаешься понять, в какую сторону ты должен был идти, даже если это станция, на которой ты довольно часто бываешь. Это ощущение потерянности в метро -- отличная метафора моей жизни.
«Улица 1905 года» похожа на многие другие станции, открытые в 1970-е: минимализм, минимум украшений, все четко и прямолинейно. Станция залегает очень близко к поверхности, поэтому на одном из выходов установили эскалатор, а на другом ограничились лестницей. Мне -- туда, где эскалатор.
На выходе -- монументальная скульптурная группа, посвященная героям революции 1905 года, но мне в другую сторону. Я иду мимо ряда киосков, перехожу улицу и оказываюсь перед двухэтажным зданием с фасадом в стиле «английский паб» и надписью «ШЕСТНАДЦАТЬ ТОНН».
На первом этаже -- ресторан, а на втором, собственно, клуб. Самое время пропустить стаканчик пива. Все столики на первом уровне заняты и мне остается только сесть за барную стойку. Я беру красное особое, которое варят специально для клуба, делаю один длинный глоток и изучаю посетителей за дальними столиками с кожаными диванами.
За одним из них я когда-то сидел с Лиз. Мои руки медленно двигались вверх-вниз по ее ногам. Под брюками на ней были колготки, на улице тогда было довольно холодно. Лиз прошептала, касаясь губами моего уха: «Пожалуйста остановись, я уже вся мокрая».
Мы пили водку, это была уже четвертая или пятая стопка. Лиз опрокинула рюмку, подержала водку во рту пару секунд и аккуратно вылила ее обратно. «Я больше не могу», -- сказала она, подвигая водку ко мне. Я выпил, глядя ей в глаза. Она положила руку мне на колено и тихо сказала: «I wanna fuck you. Badly.»
Мы купили бутылку шампанского в одном из киосков, еще открытых у входа в «Улица 1905 года». Но вместо метро мы сели в одно из такси, стоявших там же. Через минут двадцать мы уже были у Лиз, целовались и пили шампанское прямо из бутылки.
Утром я проснулся с головной болью и снова потянулся за бутылкой шампанского, стоявшей на полу рядом с кроватью. Я сделал глоток и почувствовал себя лучше.
Лиз проснулась, потянулась и спросила:
-- Еще осталось?
Лиз забрала у меня бутылку, приложилась.
-- А знаешь, что еще хорошо идет с шампанским, кроме клубники?
Она сдвинула с меня одеяло ниже пояса и я обнаружил, что на мне нет трусов. Лиз сделала еще один глоток и потянулась ко мне.
Когда через пару часов мы поднимались в лифте в офис, я посмотрел в зеркало на круги под глазами и спросил:
-- Я выгляжу измотанным?
-- Ты выглядишь, как будто ты кого-то только что трахнул.
Весь день в офисе меня клонило ко сну, и каждый раз, когда я прикрывал глаза, я видел слепящую наготу Лиз, медленно двигающуюся на мне в такт нашему дыханию.
Новослободская
Окрыленный пивом, я снова спускаюсь в метро. Две станции до «Пушкинской», короткий переход на «Чеховскую», и я двигаюсь по направлению к северу. С «Менделеевской» я перехожу на «Новослободскую». Это одна из самых красивых станций: витражи и мозаика повсюду, узоры никогда не повторяются. На Новослободской мне всегда кажется, что я нахожусь в каком-то подземном трехнефном храме. На задней стене -- мозаика, которая больше всего напоминает икону из православного храма: женщина в крестьянской одежде с ребенком на руках: коммунистическая версия Богородицы.
Я вспоминаю, как когда-то я взял Лиз за руку и увел в нишу в конце платформы, прижал к стене и поцеловал. Мы часто вели себя как озабоченные подростки, останавливались посреди лестничного пролета, начинали целоваться и я гладил Лиз между ног, пока она не кончала. Но в метро мы всегда вели себя прилично: хотя шансы столкнуться с коллегами были невысокие, Лиз постоянно нервничала по этому поводу.
-- We never make out in the Metro, -- сказал я.
-- И ты знаешь почему, -- прошептала она в ответ, отрывая свои губы от моих.
Я посмотрел сначала на один конец платформы, потом на противоположный.
-- Здесь абсолютно никого нет!
Я снова поцеловал ее и на этот раз она ответила, прижимаясь ко мне грудью. Я расстегнул молнию и просунул руку под блузку.
-- Поцелуй меня там, -- попросила она и я зарылся головой в пальто.
-- Тебя не смущает, что она смотрит? -- я кивнул на мозаику.
Лиз взяла меня за руку и мы зашли за угол.
-- Так нормально? -- спросила она, целуя меня в шею.
Потом я развернул и притянул ее к себе. Лиз начала делать медленные движения бедрами: вверх, вниз, потом снова вверх. Я прижался к ней еще сильнее, придерживая ее бедра руками и кончил ровно в тот момент, когда к платформе подошел поезд.
Чертановская
Я перехожу назад на «Менделеевскую» и еду по серой ветке вниз, на юг. Когда-то это был самый конец города, одна из последних станций. На «Чертановской» я снял первое полноценное московское жильё. Ну как, полноценное -- комнатушка в квартире, которую я делил с хозяевами, супружеской парой лет пятидесяти, и соседом-айтишником.
Это было задолго до повального увлечения всем советским, включая архитектуру модернизма. Никто тогда не называл микрорайон Северное Чертаново шедевром брутализма, это были просто высотки на окраине. А сейчас район превратился в перманентную съемочную площадку.
Декор станции метро, вообще, впечатляет: колонны в виде звёзд (за которые станцию когда-то называли «звездная»), пирамидальные лампы, многоугольные купола. Я делаю пару фотографий и поднимаюсь наверх. Подземный переход выводит меня на площадку около Большого Чертановского пруда, в котором сливаются, освободившись из бетонных коллекторов, речки Водянка и Чертановка.
Слева -- убогий одноэтажный ТЦ «Каспий», который чудом пережил 2000-е. Когда-то я тут затоваривался замороженными блинчиками, дошиком и пивом -- своим стандартным рационом во времена пребывания на Чертановской. Справа -- безымянный ТЦ поновее, с «Муму», грузинским кафе и китайской лапшичной.
Громада микрорайона Северное Чертаново нависает на другом берегу пруда, идти туда минут десять, и я решаю сделать несколько фото от выхода из метро. К сожалению, экспрессия советского модернизма теперь теряется на фоне новых высоток, появившихся на обеих окраинах микрорайона.
Лиз была в моей Чертановской комнатушке только один раз. Мы засиделись в баре допоздна, а мне было просто необходимо было заехать к себе -- я ходил в офис в одной рубашке уже третий день подряд. Мне было немного стыдно за чуть застиранное постельное белье, которое я привез из родного Воронежа, когда переехал в Москву почти год назад.
Лиз спросила, есть ли у меня презервативы, и я неожиданно вспомнил, что где-то валяется практически нетронутая пачка, оставшаяся после прошлогодней попойки с последствиями. Лиз повертела пачку в руках и сказала, что с русскими презервативами она трахаться не будет.
-- А с русскими мужиками? -- в недоумении спросил я и мы повалились, смеясь, в кровать.
Утром Лиз пошла в туалет и почти сразу вернулась. На лице ее был шок.
-- Там черный ребенок принимает ванную! Дверь была не заперта, я открыла и там он -- голый и черный! Ты не говорил, что снимаешь квартиру с африканцами!
-- What the fuck?!
Оказалось, что это был внук хозяев, которого дочь переодически сплавляла им на несколько дней. Его звали Мишей, в честь президента Горбачева, а родился внук после Всемирного фестиваля молодёжи и студентов 1985 года, который стал судьбоносным для сотен москвичек.
Через некоторое время мне пришлось съехать с квартиры в Чертаново, потому что у хозяев началась белая горячка. Я мог проснуться посреди ночи от криков за стеной «Я тебя, блять, сейчас так въебу, пиздюк мелкий»! Потом они начали просить у меня взаймы на опохмел, и я понял, что пора валить.
На третий день у меня не получается уговорить себя выехать пораньше. Я просыпаюсь в 10 и часов до 11 валяюсь в кровати. Пытаюсь почитать книгу, но отрубаюсь на одном и том же абзаце. Варю кофе, листаю в телефоне вчерашние фото и заметки, прикидываю, куда ехать сегодня. Смотрю расписание онлайн и выясняется, что ближайшая электричка только через час. Даже в будние дни между 11-02 и 12-42 нет ни одного поезда.