дворца в церковь св. Анны можно рассматривать как меры по восстановлению общественного порядка, но впоследствии произошла не социальная реинтеграция, а раскол на сторонников теории заговора об убийстве президента и их антагонистов. В ходе этого процесса был установлен новый, перформативно-мифический режим историчности, который послужил каркасом идентичности для сторонников строительства Четвертой Польской Республики.
Поскольку президент Качиньский погиб во время поездки в Катынь, где он должен был почтить память польских военнопленных, расстрелянных НКВД в 1940 г., всего через несколько часов после крушения президентского Ту-154 СМИ начали сравнивать две польские трагедии, случившиеся «на проклятой смоленской земле». Первоначально объяснения произошедшего в Смоленске возникали стихийно в рамках мифо-исторического мышления, а затем все более программно. Через два дня после катастрофы депутат от ПиС Артур Гадомский в журнале «Наш Дженник» опубликовал статью «Я обвиняю Москву», в которой обвинил российское руководство в подготовке «новой Катыни» [Michon 2016: 219]. Тезис о «смоленском теракте» -- заговоре В. Путина и польского премьер-министра Дональда Туска, в ре- 58 зультате которого была убита польская политическая элита, -- стал затем полуофициальной версией, продвигаемой Ярославом Качиньским и Антонием Мацеревичем (видным политиком ПиС и министром обороны), который создал собственную комиссию по расследованию авиакатастрофы. В публичных дебатах после катастрофы встречаются такие фразы, как «они погибли в Катыни», «погибли, сражаясь за правду», «вторая Катынь», «мученическая смерть в Катыни», «последняя дорога, ведущая в Катынский лес», «поляки становятся большой катынской семьей» [Paluchowski, Podemski 2019: 255].
Брат покойного Леха Качиньского обвинил Дональда Туска (главу ГП) в подготовленном по сговору с Владимиром Путиным теракте, а во время мемориальных мероприятий, организованных по поводу второй годовщины катастрофы, заявил, что жертвы авиакатастрофы были «преданы перед рассветом». Таким образом Качиньский цитируя известное стихотворение Збигнева Герберта о польских военнопленных, убитых в Катыни, сравнил жертв авиакатастрофы с убитыми Сталиным офицерами. Катынский топос с характерным мотивом кровавого жертвоприношения относится к мессианским традициям польского национализма, что объясняет крестовые шествия -- важную часть траурных и мемориальных событий, которыми были насыщены долгие месяцы после катастрофы.
Смоленскую мифологию транслирует фильм «Смоленск», вышедший в прокат в 2017 г. В образцово пафосной киноленте президентский самолет терпит крушение вследствие взрыва на борту. В финальной сцене фильма в Катынском лесу встречаются призраки убитых офицеров Войска Польского, покойного президента и жертв авиакатастрофы. Офицеры отдают честь президенту. Президент пожимает им руку. Туман сгущается над лесом Роль призраков убитых в Катыни офицеров сыграли более 150 реконструк-торов из исторической группы 3-го округа Государственной полиции в Радоме..
Причинно-следственным объяснениям противопоставлялись метафорические, в которых повторяется трагическая история польских офицеров. По аналогии с «катынской ложью» коммунистов, которые сначала обвиняли в Катынском расстреле немцев, а затем замалчивали это преступление, был придуман термин «смоленская ложь». В метафорическом порядке политикам «Гражданской платформы» отводилась роль польских коммунистических властей, которые вместе с властями в Москве скрывали страшную правду, что указывало на их преступную природу.
Тем временем стремительно развивалась сюжетная линия польского мессианизма, традиционного для романтической национальной идеологии поляков. Качиньского, «принесенного в жертву» вместе с 95 другими мучениками в Смоленском лесу, стали сравнивать с Христом. Материальным символом памяти стал деревянный крест, который скауты воздвигли перед президентским дворцом в Варшаве. Возле креста устраивались всенощные бдения и «марши памяти». Толпы сторонников ПиС перед крестом требовали правды о гибели пассажиров президентского борта, пели религиозные и патриотические песни, а на транспарантах писали о национальной измене, сравнивали Дональда Туска и избранного президента Бронислава Коморовского с НКВД. Ярослав Качиньский потребовал, чтобы крест оставался перед президентским дворцом до тех пор, пока на его месте не будет установлен памятник покойному президенту. Противники чрезмерной сакрализации жертв начали проводить перед крестом, охраняемым верующими, постмодернистские контрхеппенинги -- подходили к кресту с атрибутами Церкви Великого Макаронного Монстра и Невидимого Розового Единорога или переодевались в персонажей «Звездных войн». В месяцы уличных стычек толпы боролись за символическое господство в публичном пространстве. Ярослав Качиньский -- брат- близнец трагически погибшего президента -- консолидировал свой электорат и нажил политический капитал, переняв харизму своего покойного христоподобного катынско-смоленского брата [Kolodziejczak 2015: 156-157].
Память о Катынском расстреле, в которой Лех Качиньский являлся умершим на посту хранителем, и о Смоленской трагедии подверглась ритуализации с помощью так называемых Смоленских ежемесячников -- массовых мероприятий в память о катастрофе, проводившихся 10 числа каждого месяца под председательством Ярослава Качиньского. В течение 7,5 лет (пока в 2018 г. не был воздвигнут памятник жертвам Смоленской трагедии и памятник Леху Качиньскому) ежемесячник начинался мессой, а затем Качиньский вместе с тысячами сторонников проводили шествие возле президентского дворца, где он выступал с речами, ставшими важным элементом политического дискурса [Paluchowski, Podem- ski 2019: 254].
Действия политиков ПиС можно назвать, вслед за Маршаллом Салинсом, «мифопрактикой», т. е. обновлением и внедрением мифа в социальную практику для того, чтобы придать смысл текущим событиям [Sahlins 1985: 53]. Через смоленскую мифопрактику произошла реконфигурация прошлого -- память о катынском расстреле была неразрывно связана со «смоленским убийством» (пол. zamach smolenski). Память об обоих трагических событиях послужила источником морального права на захват власти партией Качиньского.
Священная память была закреплена пространственно, так как тела 60 Леха Качиньского и его супруги были похоронены в усыпальнице Вавельского замка -- национальной святыни, месте упокоения польских королей, величайших национальных поэтов и Пилсудско- го. Памятники павшему президенту, установленные по всей стране, свидетельствуют о триумфе исторической памяти, навязанной партией Качиньского. Драматическое и сакральное переживание прошлого стало важным элементом смоленской мифопрактики. Это сопровождается новыми формами воссоздания прошлого и активизации прежде пассивных участников юбилейных торжеств.
Мифологема сговора посткоммунистических элит с либералами, жертвами которого пали простые поляки, нашла выражение в Марше независимости, организуемом в Варшаве с 1996 г., -- массовой демонстрации, посвященной восстановлению польского государства в 1918 г. Изначально организаторами и участниками марша были ультраправые активисты Национально-радикального лагеря и Всепольской молодежи. В нем принимали участие скинхеды, байкеры и реконструкторы, переодевавшиеся в польских военных и повстанцев. В 2009 г. марш стал заметным событием в СМИ, после того как на националистов напала левацкая контрдемонстрация, выступающая против расистских лозунгов, пропагандируемых участниками марша. В последующие годы количество участников марша постепенно увеличивалось, и в них участвовало все больше политиков от парламентских правых. В 2018 г. в связи с годовщиной столетия независимости марш прошел под патронатом президента Анджея Дуды. В нем приняли участие 250 тыс. человек. В последние годы марши независимости начали проводить и в других городах. Организаторы создали пространство для самовыражения различных организаций и кругов, идентифицирующих себя с правым движением. Организаторы этого патриотического события эффективно использовали приобретенный политический капитал для создания партии «Национальное движение» [Rukat 2020: 14]. Марш предоставил возможность громко заявить о коллективных страхах и обидах, которые обычно в СМИ клеймят как несовременные и иррациональные: страх перед чужими, мигрантами, глобальными корпорациями, ЛГБТ, размытой идентичностью и хаосом [Napiorkowski 2019: 206-208].
Важным эффектом марша стало размытие символических границ между радикалами и консервативно-христианскими правыми. Марши имеют националистический и фанатский антураж. Доминируют флаги Польши и Правой фаланги, массово применяются петарды и дымовые шашки. Для каждого марша устанавливается девиз Например: «Восстановим Польшу», «Мы хотим Бога», «Бог, Честь, Отече-ство», «Наша цивилизация -- наши правила», «Польша -- оплот Европы», «Польша для поляков -- поляки за Польшу», «Свобода не продается». Наи-более спорными являются ксенофобские и расистские транспаранты и скандируемые лозунги: «Европа будет белой или необитаемой», «Смерть врагам Родины», «Чистая кровь -- трезвый разум», «Белая Европа братских народов», «Литовские власти грабят польские земли и уничтожают школы», «Идут белые воины -- национальные католики», «Долой Евросоюз», «Гомо-сексуализм вреден для здоровья», «Раз серпом, раз молотом, бей красную сволочь», «Степан Бандера -- вафлер»; «От колыбели до гроба, польский Вильнюс, польский Львов»; «Здесь не Брюссель, а Польша -- никто здесь не поддерживает извращенцев», «Мы не пустим исламистов, защитим польских коз», «Возобновить эксгумации в Едвабне», «Волынь -- помним!» «Болельщики, патриоты -- будьте беспощадны в борьбе с бандеровщиной и талмудизмом», «Мы -- опора латинской цивилизации», «Национальная гордость», «Почет и слава героям» «Ротмистр Пилецкий рисковал жизнью за правду о немецких лагерях -- берегите историческую правду»..
Представители радикального ядра марша всегда одеты в патриотическую одежду, а лица закрывают балаклавами. Важным элементом каждого марша являются реконструкторы, а в особенности реконструкторы отверженных солдат, с которыми идентифицируются годами принижаемые болельщики и праворадикалы [Рукат 2020: 14]. Практически каждое шествие сопровождается эксцессами и насилием, а участники шествия в грубой форме демонстрируют свою неприязнь к полиции, левакам и «лжеполякам». В 2011 г. более сотни активистов «Антифа» из Польши и Германии
избили реконструкторов, а в 2013 г. участники марша сожгли инсталляцию «Радуга» на площади Спасителя и подожгли сторожку в российском посольстве. Зачастую сжигаются радужные флаги и флаги ЕС и портреты «коварного» Дональда Туска. В 2021 г. участники шествия также несли насаженных на копья окровавленных «волынских кукол», требуя правды и памяти о Волынской резне. Марш и попытки его остановить стали ежегодным театром политической борьбы, но также и театром памяти, в котором реконструированные герои идут плечом к плечу с современными патриотами.
Реконструкторы стали постоянным элементом серии патриотических и памятных церемоний. Солдаты наполеоновской эпохи, уланы и варшавские повстанцы сопровождали президента Леха Качиньского в последний путь, а в день Войска Польского реконструкторы в форме солдат 1920-х годов несут почетный караул у могилы неизвестного польского солдата в Литве. Реконструкторы сопровождают президента и премьер-министра, когда они отдают честь павшим героям. Они часто стоят рядом с реальными ветеранами, создавая спектр воплощенных репрезентаций прошлого, от свиде- 62 телей до исполнителей ролей. Реконструкции локальных сражений стали частью региональной исторической политики, средством популяризации региона и привлечения туристов. В последние годы расширилось тематическое поле реконструкции; инсценируются не только сражения (Грюнвальдская битва 1410 г., битва под Цеды- ней 972 г., Варшавская битва 1920 г.), но и покушения (покушение на Папу Иоанна Павла II, нападения на нацистских и коммунистических чиновников), политические события (приезд И. Падеревского в Познань в 1918 г., свадьба «отверженного» капитана Пилецкого) и повседневная жизнь, воссоздаваемая в археологических парках (праславянская деревня, поселение викингов, средневековый град). Многочисленные отряды реконструкторов практикуют качественно иную форму коллективного поминовения прошлого. Помимо зрелищности, важным аспектом здесь является активное групповое участие, требующее длительной подготовки, знаний, мастерства и финансовых затрат. Реконструкторы, изучающие и транслирующие прошлое как воплощенный опыт, становятся новым центром, генерирующим память и историческое знание, способствуя их демократизации [Agnew 2004: 335]. В этом смысле прошлое стало всеобщим достоянием, вырванным из-под монополии академических исследователей.
Театральная, костюмированная коммеморация обычно представляет собой некритический способ формирования национальной идентичности через историчность. Переодевание создает иллюзорное ощущение близости по отношению к фигурам и конфликтам
прошлого: средневековые мастера, рыцари, дворяне, повстанцы и отверженные солдаты -- это на самом деле мы, одетые в костюмы из другой эпохи. Создается ощущение преемственности и неизменности нации, что позволяет переживать ключевые для национальной идентичности трагедии и победы. Реконструированные персонажи становятся ролевыми моделями для участников исторической инсценировки. Социально исключенные группы могут почувствовать себя отверженными солдатами. Предательские элиты преследовали солдат, а теперь эксплуатируют людей экономически, внушают чувство стыда за историю. Вовлечение в историческую реконструкцию является в некотором смысле формой критики сегодняшней культуры, сопротивления ее ценностям -- ретроутопией, обеспечивающей социальные нормы и образцы [Baraniecka- Olszewska 2015: 92].