Новую историческую политику следовало проводить с помощью традиционных учреждений, созданных для этой цели (телеканал «ПТВ История», Институт национальной памяти, Музей Второй мировой войны, Музей польских евреев Полин, Музей Варшавского восстания), национальных праздников Национальный день памяти «отверженных солдат», Национальный день памяти поляков, спасавших евреев во время немецкой оккупации, День крещения Польши, День борьбы и мученичества польской деревни, День памяти национального восстания, День солидарности и свободы, Нацио-нальный день памяти несгибаемого духовенства, Национальный день победоносного Великопольского восстания, Национальный день памяти жертв геноцида, совершенного украинскими националистами над гражда-нами Второй Республики Польши., а так продвижение ком- меморативных и идентификационных практик. Так называемые «отверженные солдаты» (пол. zolnierze wyklpci) -- члены польского антикоммунистического подполья, которые не воспользовались амнистией и продолжали борьбу с коммунистическим режимом в Польше, Литве, Западной Белоруссии и Украине. Возвращение памяти об этих отчаянных партизанах стало пропагандироваться как главный долг поляков перед историей.
В 2017 г. президент Анджей Дуда в интервью «ПТВ История» под названием «Возвращение памяти» назвал историческую политику опорой своего президентства:
Дело не в том, фальсифицирует кто-то историю или нет. Важны две вещи -- как мы расставляем акценты, показывая эту историю, и второе -- говорим ли мы всё? Есть ли белые пятна в истории? Во времена Польской Народной Республики в истории было много лжи. Сейчас ведется кропотливая работа по выявлению правды [...]. Президент Лех Качиньский и его соратники проводили политику восстановления памяти -- это чрезвычайно важная вещь. Это были награды для истинных героев нашей независимости, как времен борьбы за настоящую свободу РП после 1945 года, то есть тех, кого сегодня мы называем несгибаемыми воинами, второй конспирацией, так и тех, кто боролся с коммунизмом в 1960-х и 1970-х [...] -- эти люди покрыты мраком забвения [...] Это была все время какая-то педагогика стыда. На самом деле, до президентства профессора Леха Качиньского патриотизм был не в моде. Историческая правда была не в моде. Многие влиятельные посты, к сожалению, и после 1989 года в СМИ и на других высоких должностях занимают люди, чьи родители, бабушки и дедушки активно боролись за укрепление коммунистического строя, т. е. были предателями. Они никогда не согласятся на то, чтобы правда о поступках их отцов, дедов и прадедов восторжествовала в польском историческом нарративе. Они всегда будут против этого бороться. Эти люди не заинтересованы в том, чтобы отверженных солдат называли героями, потому что их родители отдали Польшу в руки Советского Союза [Duda 2017].
Программное интервью польского президента создает фиктивную преемственность между институтом сопротивления советскому империализму и его «наместниками», стоящими у власти в ПНР. Предательское дело коллаборационистов и пособников советского режима продолжала «посткоммунистическая элита», которая до недавнего времени правила Польшей и намеренно «покрывала настоящих героев мраком забвения». Фетишизация отрядов антикоммунистического сопротивления способствует драматизации коммунистического прошлого, акцентируя его брутальные стороны. Процесс поиска и торжественного захоронения тел «отверженных солдат» стал ключевым элементом некрополитики памяти, поддерживающий определенный нравственный порядок. С 2011 г. в Институте национальной памяти работает специальный отдел, занимающийся розыском и идентификацией жертв коммунистического строя В польской историографии и политике принято маркировать личное отно-шение к предыдущему политическому строю на лексическом уровне; про-тивники ПНР употребляют термин «коммунизм», считая слово «социа-лизм» неадекватным для тоталитарного режима.. В этой работе участвуют волонтеры из фондов патриотического поиска. В 2016 г. директор департамента ИНП по поиску жертв коммунизма Кшиштоф Швагжик подсчитал, что осталось найти не менее десятка тысяч захоронений. По его мнению, «эти массовые ямы смерти, перемешанные останки, про-
стреленные черепа -- все это говорит о коммунизме больше, чем самые достоверные учебники истории» [Szwagrzyk 2016]. Тела жертв коммунистического режима свидетельствуют о коллективной вине тех, кто сотрудничал с социалистическим польским государством, их потомков и тех, кто не предпринимал никаких усилий для их поиска. При таком определении постсоциалистические элиты теряют моральное право на власть и представительство в публичном дискурсе. Они также лишены права на собственное историческое повествование, заранее определяемое как «фальсификация истории». Восстановление памяти об «отверженных солдатах», по мнению президента, лишает легитимности политических оппонентов как предателей Родины, потомков советских агентов и разрушителей национальной памяти, скрывающих преступления своих предков.
Отверженные солдаты стали ключевыми фигурами исторической политики государства и вытеснили ранее прославленных героев Армии Крайовой. В 2019 г. в Остроленке в присутствии премьер-министра Матеуша Моравецкого был открыт Музей отверженных солдат. Отверженные проникли также в поп-культуру. Феномен их коммеморации приобрел массовый характер, приняв черты банального национализма (см: [Billing 1995]). Полевые командиры стали изображаться на муралах по инициативе органов местного самоуправления, советов жилых комплексов и футбольных болельщиков. Отверженные персонажи появились на остановках, мусорных баках, фасадах домов и стенах по всей Польше, заменив столь популярные с 1990-х граффити. Таким образом, почти все городское и сельское пространство превратилось в места памяти. Героями росписей часто становятся местные «отверженные», описанные региональными отделениями ИНП. За несколько лет сложился канон уличной иконографии. Кроме отверженных солдат, на муралах часто изображаются Богоматерь (королева Польши) и гусары, напоминающие о победе над Османской империей под Веной в 1683 г. Согласно распространенному мнению, польская интервенция защитила тогда Европу от ига ислама, и обязанность современного патриота состоит в том, чтобы защищаться от мусульманских мигрантов, наводняющих Европу, как османские полки в прошлом. Реже встречаются изображения Юзефа Пилсудского, Игнатия Падеревского, Папы Римского Иоанна Павла II, Марии Склодов- ской-Кюри, защитников Вестерплатте (1939), силезских (1919-1921), великопольских (1918) и варшавских (1944) повстанцев, участников восстания 1930 и 1963 гг., партизанских отрядов, а также различных символов. Муралы украшены цитатами из «отверженных» -- их последних писем, фрагментов показаний на допросах. Как правило, муралы сопровождаются лозунгами (среди самих популярных -- «Бог, Честь, Отечество», «Amor patriae nostra lex», «Бог доверил нам честь поляков, и мы отдадим ее только Богу», «Смерть врагам Родины»), цитатами из песен футбольных болельщиков и стихов правых рэперов [Holda 2020].
Презентизм активной исторической политики основан на ряде метафорических отождествлений, связывающих исторические группы, персонажей и события с современными социальными группами и экономическими отношениями. Согласно нарративу «Права и справедливости», Третья республика была захвачена посткоммунистической элитой, которая получала прибыль, не заботясь о простых людях. ПиС обратилась к исключенным социальным группам, предложив щедрую социальную политику, а также поддерживая как патриотов футбольных болельщиков и крайне националистические организации, еще недавно заклейменные политическими элитами как «хулиганские». Новые отверженные были вовлечены в мемориальную деятельность и превратились в активистов, защитников национального, католического и цивилизационного наследия Европы. Отказавшись от дальнейшей интеграции с ЕС и продвигаемых в ЕС левацких ценностей, правые политики и журналисты стали порочить ЕС как новое воплощение СССР, которое навязывает ЛГБТ- 48 идеологию, поддерживает исламизацию Европы и пропагандирует «цивилизацию смерти» -- аборты, контрацепцию и эвтаназию. Министр образования Пшемыслав Чарнек в 2020 г. заявил:
Мы в Европе опустились ниже, чем Советский Союз при коммунизме. В СССР были чиновники, которые делали все под диктовку марксистов, но не верили в марксизм, а те люди, о которых мы слышим сегодня, -- они слепо верят; это неомарксисты, постмодернисты, которые нас терпеть не могут [Bereza 2020].
В том же году ему вторил Ярослав Качиньский:
Польше предстоит серьезный бой с теми, кто хочет навязать нам свои ценности и подчинить себе [...] Даже при коммунизме определенные сферы человеческой свободы, возможность выбора можно было защитить. [...] И сегодня институты Европейского Союза [...] требуют от нас подвергнуть критике всю нашу культуру, отказаться от всего, что для нас принципиально важно [Kaczynski 2020].
В этой риторике истинные патриоты предстают недооцененными изгоями, которые, подобно отверженным солдатам в 1945 г., должны бороться с новым тоталитаризмом. Программа субсидирования обездоленных граждан, возвращение им голоса и субъ- ектности обеспечили ПиС победу на следующих парламентских и президентских выборах, а идентификация с отверженными солдатами, защищающими Польшу от тоталитарной цивилизации смерти, приняла массовый характер. Помимо муралов, появилась мода на так называемую патриотическую одежду, продаваемую в специальных магазинах. Там можно купить толстовки и футболки с отверженными солдатами, кружки, ручки и даже бейсбольные биты с эмблемой сражающейся Польши. В последние годы местный аналог российских «гопников» практически поголовно одевается в патриотическую одежду, но эта мода выходит далеко за пределы данной группы. Ряд символов и эстетика, характерные до сих пор для футбольных болельщиков и неонацистов, распространились на большую часть общества. С ростом популярности татуировок патриотическая эстетика внедрилась в тела ее сторонников. В то же время возник новый музыкальный жанр, восхваляющий отверженных солдат и других героев родины. Патриотический поворот затронул часть хип-хоп-сцены. Националистический рок и рэп продвигаются общественным телевидением и радио, а лучшие группы приглашаются для музыкального оформления государственных праздников. Эта довольно современная, часто простонародная форма распространения очень консервативных ценностей стала визитной карточкой польской ПиС. Благодаря государственному финансированию был также создан ряд художественных и документальных фильмов, восхваляющих несгибаемых борцов с коммунизмом.
Эффективное отождествление масс с отверженными солдатами позволяет провести аналогию, в соответствии с которой либеральные политики и социал-демократы выступают в роли заговорщиков и предателей, сотрудничающих с новым СССР -- Евросоюзом. Отверженные солдаты не всем понравились, но их культ стал постоянным элементом простонародного национализма. Иногда их используют для проявления символического господства над национальными меньшинствами. Сценой столкновения враждующих памятей стала Хайнувка -- небольшой городок, расположенный на границе с Беларусью и населенный в значительной степени православными. С 2016 г. Национально-радикальный лагерь организует там мемориальное шествие в память об отверженных солдатах, которое пестрит изображениями полевого командира Ромуальда Раиса (позывной Бурый), виновника массовых расстрелов белорусского населения в Хайнувке и окрестных селах зимой 1946 г. Толпа, скандирующая «Бурый -- наш герой» и «Смерть врагам Родины» под окнами родственников жертв полевого командира, вызывала многократные протесты со стороны МИД Беларуси, а также ряда оппозиционных политиков и антифашистских организаций.
Марши стали блокироваться активистами и превращаться в потасовки. В 2020 г. городской совет Хайнувки запретил «обрече ные» шествия. В следующем году организаторы провели вместо шествия
автопрогон по селам, где жили расстрелянные Бурым белорусы.
Свою позицию в конфликте заняла Польская Православная Церковь, которая в 2020 г. канонизировала 79 жертв Бурого как «подляских мучеников» и установила дни памяти их мученичества в литургическом календаре [Doroszkiewicz 2020].
Меньшинства и соседи: немцы, евреи, украинцы
Политика памяти и современная геополитика создают напряжение и двусмысленность, которые вынуждают политических союзников искать компромиссы в поле памяти и истории. Русских легко заклеймить как вечных врагов свободы и демократии, но по отношению к другим соседям требовалось больше усилий. Необходимо было выработать некое согласие по оценке трагических событий ХХ в. -- компромисс в отношении прошлого, который не мешал бы политическому сотрудничеству в настоящем. Для многих поляков такие компромиссы были болезненными. Основной парадигмой, связывающей польскую политику памяти в социалистические и постсоциалистические времена, была христологическая фигу- 50 ра польского народа-мученика, одержавшего моральную победу.
В ПНР были разоблачены и зафиксированы бесчинства и геноцид, который творили немцы, а после отмены цензуры в 1989 г. этот ряд дополнился советскими злодеяниями.
В националистической парадигме коллективной памяти полякам отводятся три роли: героя, жертвы или предателя. Процесс восстановления памяти заключается в прославлении жертв и героев и разоблачении прокоммунистических предателей, а затем в наложении исторических рамок на современное политическое поле.
В данной парадигме роль злодея могут исполнять только значимые чужие (русские, немцы, украинцы, а иногда и польские евреи) или сотрудничавшие с ними граждане, которые этим актом вычеркнули себя из польского народа. Все попытки демифологизации образа антикоммунистического подполья осуждаются как вероломное посягательство на национальную святыню. В публичном пространстве нет места для памяти о тысячах жертв отверженных солдат -- украинских и еврейских мирных жителях, польских крестьянах, решивших принять участие в земельной реформе или вступить в органы местного самоуправления. Эти «неприятные инциденты» могут стать предметом исследований ученых (см.: [Engelking 2004]), но освещение таких вопросов в СМИ расценивается правыми политиками и их электоратом как антипольская деятельность, подрывающая основы государства. Равным образом беспощадно пресекаются любые попытки «немецкого ревизионизма». Воплощением враждебной политики памяти стала Эрика Штайнбах -- депутат
Бундестага, президент Федерации изгнанных в Германии, инициатор строительства в Берлине Центра против принудительных выселений. Попытки институциональной коммеморации немцев, изгнанных с территорий, переданных Польше после ВМВ, встретили резкое сопротивление со стороны польского МИДа и лидера ПиС. Ярослав Качиньский в 2011 г. объявил Эрику Штайнбах человеком, который заслуживает того, чтобы оставаться персоной нон грата в Польше. В том же интервью он заявил:
Мы должны вести активную историческую политику. Напомнить, как было на самом деле -- что не было польских концлагерей, только немецкие -- нацистские. Мы должны поднимать этот вопрос как можно чаще. Необходимо построить Музей западных земель, Музей немецких преступлений в Польше -- желательно построить его в Познани. Мы должны относиться к этому как к нашему моральному преимуществу. Евреи превратили такой моральный актив в могучую силу, а мы вместо этого сами стали бить себя в грудь. Мы должны четко выразить свою позицию. Г-жу Эрику Штайнбах нельзя пускать в Польшу, если она ведет себя неподобающим образом [Kaczynski 2011].
Идея морального шантажа как инструмента международной политики в последующие годы переродится в требования возмещения Германией ущерба, нанесенного в 1939-45 гг. Хотя шансы на многомиллиардные репарации невелики, это однозначный политический сигнал: сначала вы заплатите за свои грехи, и тогда мы сможем приступить к разговорам о немецких беженцах. В отличие от профессионального историка, публичная история прежде всего подвергает исторические события национальному обобщению и моральной оценке. Впоследствии коллективные фигуры исторической драмы противопоставляются друг другу: поляки (жертвы), немцы (преступники). Преступник не имеет морального права жаловаться на то, что он был наказан.