Реакция не соблюдающих семей на то, что их сын или дочь становились религиозными, была разной. Во многих случаях я слышала от родителей опасения, связанные с отправкой детей в еврейскую школу: они боялись, что те станут религиозными. В то же время некоторые родители выражали восхищение своими сыновьями и дочерьми, которые научили их, «как поступать правильно» в отношении еврейских праздников и ритуалов. Немало родителей говорили, что вряд ли смогут «привыкнуть» к тому образу жизни, который вели их дети. Обычный ответ на мои вопросы гласил: «А что мне делать?».
Малку я встретила, когда она приехала из Израиля навестить домашних. Она была единственной соблюдающей в семье. Родители, которых она называла «атеистами», смирились, как она считала, с ее выбором, однако не понимали его. Когда я спросила Малку, отразилось ли ее обращение в иудаизм на еврействе ее родителей, она ответила: «Два года назад я подарила отцу маленькое издание Торы. Когда я недавно вернулась домой, то заметила, что оно стоит на его книжной полке. Я знаю отца: для него это означает многое».
Мать Малки, Анна, рассказала мне, что решение жить религиозной жизнью было всецело личным решением дочери. «Мой муж и я -- мы оба не религиозные люди, и религия никогда не была частью воспитания Малки. Она была воспитана в ценностях еврейской интеллигенции, не более того. Я даже не знала, что моя дочь приняла еврейское имя, пока не поехала навестить ее в Израиле».
Когда я спросила, зовет ли она дочь ее новым именем, она ответила, что нет. «Имя, которое мы дали ей, Инна, начинается с той же буквы, что имя моей матери, и было дано ей в честь бабушки.
“Малка” ничего не значит для меня». (На еврейском Малка означает «царица») В последнее время у молодых еврейских семей вошло в моду давать детям традиционные еврейские, а не русские или украинские имена. Это вызывало замешательство во многих знакомых мне семьях: они настаивали на том, что еврейские имена неподходящие, слишком трудные для произношения и не связаны с семейной историей.. В ходе дальнейших бесед Анна сказала мне, что ее дочь -- пример глубокого сдвига в современном еврейском обществе. Она подчеркнула, что еврейские ценности, ценимые и практикуемые сегодняшней еврейской молодежью, не сопряжены со знанием местной еврейской истории, искусства, литературы и музыки или со знакомством с произведениями еврейских писателей Одессы, творивших на русском, идиш или иврите. Принадлежность к русскоязычной интеллигенции, открытость миру или стремление к самому высокому уровню образования и признания больше не являются явными маркерами еврейской идентичности, какими они были для еврейского самосознания ее поколения. Не то чтобы современная еврейская молодежь Одессы вовсе не разделяла этих ценностей и стремлений, но, как объяснила Анна, они больше не считаются маркерами принадлежности к еврейству. Старый «космополитичный» способ «быть» евреем ныне вытесняется новой, более прочной ассоциацией между еврейской идентичностью и принадлежностью к иудаизму как религии в ортодоксальном смысле, подчеркивающем практический аспект. Однако, признала она, неоспоримый факт состоит также в том, что космополитичный базис еврейской идентичности был уже радикально подорван в эпоху советского правления, когда большая часть еврейских религиозных, культурных, образовательных и сионистских организаций была закрыта, разрушена или запрещена. Для Анны и евреев ее поколения эти институции были недоступны.
Я спросила Анну, как она отреагировала на религиозность дочери. Та объяснила, что Малка часто проводила шабат с друзьями. «Там они готовили, спали и вместе ходили в синагогу -- до нее можно было дойти пешком. Эту жизнь она почти целиком вела вне нашего дома».
Когда я спросила Майю и ее мужа, как их семьи отнеслись к решению стать религиозными, они ответили:
Поначалу они были против, сильно против! Особенно семья Славика, и по какой-то причине они злились в связи с этим на меня. Они думали, это я была ответственна за его религиозность. Потом шли годы, и они успокоились. Время и серьезность наших убеждений сделали свое. Они сильно расстраивались, что мы не едим у них дома. Убедить моих родителей было проще. Но я думаю, это связано с тем, что они привыкли к тому, что я с детства сама принимаю за себя решения. Для нас было важным вести себя так, чтобы они понимали -- это не шутка, а серьезное жизненное решение, и никакие капризы и обиды не заставят нас передумать. Это, безусловно, было не просто, но, в конце концов, они нас очень любили.
Вера тоже поделилась со мной своей историей:
Моя семья была в шоке. Вы должны понять, в то время тезис «религия -- опиум для народа» был крепко вбит во все головы. Я думаю, моя семья пыталась понять, что же случилось с их дочерью... Мне кажется, самым трудным для них было то, что я теперь стала чужой, непонятной для них. Они даже не могли сформулировать, что именно их так пугало. Но время шло, и, слава Б-гу. У меня прекрасная семья, мы это пережили, и еще много чего.
Теперь это стало предметом для шуток. Как говорит ее отец, «не понимаю, как я, украинец, родил дочь-еврейку».
Вопросы брака тоже могли вызывать разногласия. Однажды мой друг Давид привел меня к бабушке на традиционный чай. Будучи «новособлюдающим», Давид всячески старался избегать ее расспросов о том, когда он женится, и обмолвился, что ждет встречи с красивой еврейской девушкой. Бабушка ответила:
Жениться на ком-то надо потому, что человек хороший, умный, добрый. А жениться только потому, что она еврейка, -- это глупо. В нашей семье так много национальностей. Так много прекрасных людей, которые мне сильно помогли в жизни. И надо тебе было меня расстроить этими разговорами? ... И почему ты расхаживаешь в этой смешной шапке? (кипа). И разве ты обязан всем рассказывать, что ты еврей?
«В этом-то все дело», -- сказал Давид.
Некоторые семьи, с которыми я познакомилась, более терпимо отнеслись к жизненному выбору своих детей и были готовы на любые компромиссы. Лере и Владику пришлось приспосабливаться к требованиям еврейской религиозной жизни, которую вела их дочь и ее семья. Они всегда держали в доме наготове кошерную пластиковую посуду, на случай, если дочь и ее семья зайдут их навестить.
Не соблюдающие члены семьи подчас принимали участие в религиозных празднествах и обрядах, но как бы со стороны. «Я отравилась на брит моего внука, -- рассказывала мне Эмма. -- Красивый праздник. Но все эти религиозные штуки... нет, это не для меня. Я советский человек».
Существует различие между соблюдающими евреями, которые пытались смягчить для не участвующих или нееврейских членов семьи свой переход к религиозной жизни, и теми, кто подходил к ситуации с радикальных позиций. Например, Вера попыталась добиться согласия родителей посредством, как она выразилась, «шоковой терапии». Другие рассказывали о том, как пытались договориться. Менди говорил, что объяснил все своей матери и ответил на все ее вопросы. «Для них это все непривычно, -- сказал он, имея в виду поколение своих родителей в целом. -- Они выросли в другое время. Их тоже нужно понять».
Религиозная практика «новособлюдающих» евреев также играла важную роль в установлении новых социальных связей с теми, кто переживал похожий опыт или жил той же жизнью. Эти связи часто имитировали семейные или кровнородственные узы. В некоторых случаях, как для Малки и других, решение проводить шабат вне дома означало не только возможность ходить в синагогу, но и чувствовать себя в «правильной атмосфере». «Когда каждый делает одно и то же, это приятно, и ты чувствуешь себя комфортно. Когда ты делаешь что-то один, тебе одиноко», -- объяснил один из моих собеседников.
Обычной практикой соблюдающих евреев (как израильтян, так и местных) было приглашать неофитов после службы в синагоге в дом для субботней трапезы, чтобы дать им почувствовать себя частью «семьи». Ортодоксальные синагоги тоже бесплатно предлагали на месте шабатную пищу для всех желающих. Присутствие на субботних трапезах, в частных домах или в синагоге, стало для меня одним из способов завязать первоначальные контакты с религиозным меньшинством города. Я чувствовала, что во многих отношениях религиозные круги, куда вступали «ново- соблюдающие» евреи, работали как родственные сети, где забота, внимание и любовь обращались на новых членов общины словно на детей. Как сказала Вера: «Те, с кем ты делишь этот опыт, часто становятся будто родными».
Вызов иудейской практике: политика соблюдения
Если религиозная практика, с одной стороны, работала в Одессе таким образом, что соблюдающие евреи признавали друг друга «родственниками», то, с другой стороны, она оказывалась для каждого вызовом в отношении его статуса как «правильно» соблюдающего. В то же время несоблюдающие евреи часто вообще отвергали притязания на то, что еврейская идентичность определяется религиозной практикой: это противоречило их собственным советским -- или одесским -- представлениям о светской еврейской идентичности, связанной с семейной историей, образованием, знаниями, культурой, чувством принадлежности по воспитанию к еврейским кругам города и широкими взглядами на жизнь. Таким образом, соблюдение заповедей иудаизма служило в Одессе платформой для дебатов как внутри, так и вне религиозного меньшинства.
Время от времени местные евреи ставили под вопрос авторитет иностранных религиозных лидеров, основанный на других принципах соблюдения. Одна семья сообщила мне, что израильские семьи, работавшие в их религиозной общине, отказывались есть в домах местных евреев. Эта семья усматривала в таком поведении проявление откровенного недоверия к кошерному статусу местных евреев.
Для других, напротив, система соблюдения, усвоенная через еврейское образование, которое обеспечивали главным образом эмиссары, служила главным ориентиром в оценке себя и других как «хороших евреев». «Я еврей и украинец», -- говорил мне Женя. Хотя ему было только десять лет, каждое из этих обозначений ассоциировалось у него с разными вещами, хотя в его собственной практике они смешивались. «Моя (украинская) бабушка и мой (еврейский) дедушка верят в Иисуса», -- объяснил он. «А ты?» -- спросила я. «Нет, я -- нет. Но я не такой хороший еврей, как Хайме (его друг), я не соблюдаю субботу (шабат), я смотрю телевизор». Было ясно, что представления Жени о «правильном» еврейском поведении были сформированы школой, так как этого не могло сделать его семейное окружение. Поскольку Хайме соблюдал одну из главных обязанностей ортодоксального еврея, Женя считал его «хорошим» евреем, но колебался, можно ли так назвать его самого. Однако он считал себя лучшим евреем, чем бабушку, которая верила в Иисуса. Хотя Женя, подобно большинству учащихся ортодоксальных школ, сталкивался с разным набором религиозно-культурных ориентиров в школе и дома, очевидно, что именно официальное образование сформировало его суждение о противоречиях, свидетелем которых он был.
Те, кто приобщился к религиозной практике в начале девяностых годов, считали, что положение дел сильно изменилось сегодня, при новом еврейском руководстве. По словам одного из моих собеседников, «тогда религиозная община была ничем... Мы собирались в маленькой комнате и учились... Мы не платили за занятия, а рабби не поддерживал нас финансово. Это было нелегко». Хотя вполне вероятно, что сегодняшняя религиозная еврейская жизнь приносит больше «выгод», чем в девяностые годы, я не подвергаю сомнению искренность ни тех евреев, которые стали соблюдать заповеди позже, ни более поздних лидеров религиозных еврейских общин Одессы. В действительности причины, приведшие того или иного «новособлюдающего» еврея к следованию заповедям, были самыми разными, в зависимости от личных мотивов и жизненных обстоятельств.
Светские и не связанные с общиной евреи время от времени высказывались скептически об искренности веры, практики или высокой морали религиозных евреев, порой говоря о них как об индивидах, а порой -- как о представителях коллективных усилий по возрождению иудаизма как образа жизни. В одной из бесед Сеня, преподаватель физики средних лет, сказал, что сомневается, будто один его знакомый «новособлюдающий», бывший прораб, а ныне служащий синагоги, способен верить во что-либо, кроме своей зарплаты. Дело не только в том, что необразованность не позволяла этому человеку вступать в общение с Богом, но и в том, что он жил не самой высоконравственной жизнью. «Думаю, девяносто процентов тех, кто считает себя религиозными, никогда даже не открывали Библию».
Ольга Ноткина рассказала мне:
Всю мою семью, включая меня, с самого детства, нас воспитывали атеистами. Так что мне смешно видеть современных людей -- образованных, умных, талантливых, -- которые посещают синагогу по определенным дням, в определенное время, оборачивают кусочки бумаги с молитвами, чтобы не забыть, кто именно говорит молитву об их умерших родственниках.
Евгений, коллекционер произведений искусства и журналист в возрасте под семьдесят, говорил мне, что еврейская жизнь города развертывается не столько в синагогах, сколько в еврейской прессе, еврейском театре, Мигдаль Ор, и в работе еврейских художников и простых евреев Одессы.
Такие взгляды чаще всего высказывали пожилые люди и в какой-то мере люди средних лет. Что касается именно пожилых людей, из их участия в работе еврейских организаций или центров нельзя делать вывод о любой степени их религиозной вовлеченности: многие из них зависят от помощи, предоставляемой этими организациями, но большей частью не религиозны.
Я также встречала молодых евреев, которые никак не связывали еврейскую идентичность с иудаизмом. Миша и Гоша, оба студенты моего класса английского языка, называли себя евреями по национальности. Быть евреем для них означало нечто врожденное, что включает в себя увлеченность образованием, семейной историей в Одессе и светской еврейской культурой, представленной в трудах еврейских писателей и композиторов, а также любовь к еврейской кухне. Позднее их еврейская идентичность связывалась также с эмиграцией и семьями, которые переехали в Соединенные Штаты в статусе еврейских беженцев в девяностые годы. Оба говорили мне, что, хотя они атеисты, это не делает их худшими евреями в сравнении с «новособлюдающими». Участие в еврейских организациях требовало интереса и времени, и они не жалели ни того, ни другого.
Знакомые мне одесские евреи среднего возраста были осведомлены о еврейской жизни в городе (главным образом через своих детей), но по большей части не участвовали в работе еврейских организаций и не соблюдали заповеди иудаизма: этому препятствовали нехватка времени, отсутствие интереса и/или антирелигиозные идеалы. Во многих случаях они придерживались взглядов, близких взглядам их собственных родителей и сформированных советским воспитанием, хотя, как мы видели и еще увидим, могли существовать разные пути даже внутри одной семьи. В глазах эмис- саров-иудеев и других еврейских активистов одесские евреи среднего возраста должны были выполнять важную задачу -- финансово поддерживать еврейское образование, которое их дети получали в школах и других центрах активности. Вопреки этим повышенным ожиданиям многие знакомые мне родители не стремились поместить своих детей в религиозную среду (даже если, как это было с Верой, Владиком, Анной и Мариком, они время от времени оказывали поддержку другими способами: например, разделяя кошерные правила или создавая условия для их соблюдения). Поэтому нельзя сказать, что они соглашались с тем, чтобы они сами или их дети принимали на себя обязательство жить в соответствии с религиозными законами. Во многих случаях дети объясняли отсутствие энтузиазма у родителей смешанным происхождением, при котором ро- дитель-нееврей оказался бы в затруднительном положении, строго соблюдая еврейскую практику в домашней жизни. В случае чисто еврейских семей основными причинами, по которым родители-евреи колебались или отказывались следовать религиозной практике дома, были светские убеждения или советское воспитание. иудаизм религиозный семейное отношение