Всякая человеческая деятельность, как отмечают П. Бергман и Т. Лукманн (1995), подвергается хабитуализации (т.е. опривычиванию), и при этом любое действие, которое часто повторяется, становится образцом (ср. с понятием практики у М. Фуко и П.Бурдье), впоследствии оно может быть воспроизведено с экономией усилий и ipso facto осознано как образец его исполнителем. Кроме того, хабитуализация означает, что рассматриваемое действие может быть снова совершено в будущем тем же самым образом и с тем же практическим усилием (т.е., оно может обладать как динамическими, так и статическими свойствами по образцу фреймовой организации или фрейма - А.Р.). Это касается деятельности как в социальной сфере, так и вне ее.
Согласно французскому социологу Пьеру Бурдье вся человеческая жизнь есть совокупность определенных практик, подобно тому как и Л. Витгенштейна человек постоянно занят тем, что осуществляет различные языковые игры. Парламентские выборы, церковные службы, финансовые операции - это все практики, осуществляемые сообразно санкционированным в обществе правилам и условиям. Для описания практик и правил их осуществления и порождения П. Бурдье прибегает к концепции игры и вводит понятие габитуса как техники владения телом, позволяющее описать способ поведения человека, осуществляющего социальную практику. Габитус позволяет человеку находить правильный «ход в игре», иначе говоря, действовать согласно правилу, реализовывать «чувство игры», ибо хороший игрок делает каждый раз то, что требуется игрой. Именно техника владения телом обусловливает правильное участие в игре, когда требуемый ход делается без размышлений, взвешивания альтернатив, осмысления конструкций. Такой ход «как бы вписан в тело» участника игры (Гутнер, 2008: 107). Данные свойства габитуса а) диктуют определенную стратегию поведения и поступки участника социальной игры и б) предоставляют свободу в осуществлении социальной практики.
В своей статье «Le Mort Saisit le Vif» («Мертвое схватывает живое»), опубликованной в «Actes de la Recherche en Sciences Sociales» (1980, № 32-33), Пьер Бурдье предлагает рассматривать историю (как протяженную субстанцию, по Лейбницу) в двух состояниях, а именно:
- первая история как объективированная история, аккумулированная в вещах, машинах, памятниках, книгах, теориях; это история, отложившаяся в кодифицированных ритуалах, оформленная в дискурсе и поэтому потерявшая чары своей спонтанности, история, застывшая в легитимных, символических структурах - хабитатах, и
- вторая история как инкорпорированная история, «вошедшая» в тела и действующая через них, через хабитусы агентов. В обыденном доксическом отношении история-субъект открывается в историю-объект, между ними есть онтологическое, непосредственное со-участие и история встречает саму себя (см.: Генкова, 2000).
При этом, как отмечает Пьер Бурдье, агенты никогда не знают до конца то, что делают, а то, что они делают, имеет больше смысла, чем они знают. (Bourdieu, 1980: 69). Получается, что «действование» агента доминантно по отношению к его знаниям, так как «действование» сопряжено с определенной диспозицией и базируется, по-преимуществу, на практиках как единицах дискурса телесности или корпорального дискурса.
Здесь в качестве терминологического разъяснения необходимо заметить, что сторонками телесного подхода (направления, интенсивно развиваемого с конца 80-х - начала 90-х годов в когнитивной науке междисциплинарного направления научных исследований, охватывающего все те научные дисциплины, которые изучают человеческое сознание и его нейрофизиологическую основу - мозг - во всех их проявлениях и использующего исследовательские результаты и данные эволюционной биологии, нейрофизиологии, психологии, в первую очередь когнитивной психологии и генетической психологии (психологии развития Ж. Пиаже), психоанализа и психотерапии, философии, прежде всего эволюционной эпистемологии, лингвистики и нейролингвистики, информатики (то, что известно на Западе как computer science), робототехники) широко используется термин «когнитивный агент», а не «субъект познания» - термин, принятый в философии, потому что в термине «когнитивный агент» (английское agent происходит от лат. agitare, которое означает «приводить в движение, двигаться») усматривается деятельностный характер познающего субъекта, осуществление им познания через двигательную активность (см.: Князева, Туробов, 2002).
Из этого следует, что хабитус (габитус) - явление динамичное и в целом представляет собой систему диспозиций (своего рода «поле», в понимании П. Бурдье) относительно практики (как разновидности деятельности, единицы действования), которые делают возможным адекватное, «разумное» (т.е. наиболее соответствующее замыслам и установкам) действование субъекта в мире. В этом плане габитус теснейшим образом связан с качествами «размытого» и «смутного» знака - если только он не привязан к конкретной диспозиции (позы, например), которая маркируется практикой - и порождает спонтанность в рамках имеющейся или возможной системы диспозиций. Именно благодаря такой системе габитус связан с той частицей недетерминированности и открытости (т.е. внешним обликом, телосложением), которая позволяет социальные импровизации со стороны агента в пределах поля.
В свою очередь детерминации связаны с особым классом условий существования и производят габитусы - системы устойчивых и переносимых диспозиций, структурированные структуры, предрасположенные функционировать как структурирующие структуры, т. е. как принципы, порождающие и организующие практики и представления, которые, хотя и могут быть объективно адаптированными к их цели, однако не предполагают осознанную направленность на нее и непременное овладение необходимыми операциями по ее достижению. Объективно «следующие правила» и «упорядоченные», они в то же время ни в коей мере не являются продуктом подчинения правилам и, следовательно, будучи коллективно оркестрованными, не являются продуктом организующего действия дирижера оркестра.
Габитус как приобретенная система порождающих схем делает возможным свободное продуцирование любых мыслей, восприятий и действий, вписанных в границы, свойственные особенным условиям производства данного габитуса и только им. Структура, продуктом которой является габитус, управляет практикой, но не механистически-детерминистским путем, а, по мнению П. Бурдье, через принуждения и ограничения, изначально определенные его находчивостью. Учитывая бесконечную, но вместе с тем строго ограниченную порождающую способность габитуса, нетрудно представить, что он стремится преодолеть обычные противоположности, в которые обычно замкнуты агенты: детерминизм и свобода, предустановленность и творчество, сознание и бессознательное, индивид и общество. Поскольку габитус есть бесконечная способность свободно (но под контролем) порождать мысли, восприятия, выражения чувств, действия, а продукты габитуса всегда лимитированы историческими и социальными условиями его собственного формирования, то даваемая им свобода обусловлена и условна, она не допускает ни создания чего-либо невиданно нового, ни простого механического воспроизводства изначально заданного.
По словам Пьера Бурдье, для практики стимулы не существуют как объективная истина условных и обусловленных пусковых устройств, а действуют только при условии их встречи с агентами, способными их узнавать. Практический мир, который конституируется в отношении с габитусом как системой когнитивных и мотивирующих структур, есть мир уже достигнутых целей, способов применения или рынков, которым нужно следовать, и объектов, средств или институтов, поскольку закономерности, присущие произвольному состоянию (в смысле Соссюра или Мосса), стремятся проявляться как необходимые и даже природные уже в силу того, что они лежат в основании схем перцепции и оценивания, с помощью которых они воспринимаются (Бурдье, 1995; 2001).
П. Бурдье полагает, что поскольку генезис системы произведений или практик, порожденных одним габитусом (или гомологичными габитусами, теми, что составляют единство стиля жизни одной группы или одного класса), не может быть описан ни как автономное развитие единой и всегда самотождественной сущности, ни как протяженное созидание нового, то это потому, что он осуществляется в и через конфронтацию - одновременно необходимую и непредсказуемую - габитуса и события, которое может оказать на габитус должное побуждающее воздействие только тогда, когда вырывает его из случайных обстоятельств и делает из этого проблему, предлагая также и принципы ее решения. Габитус как искусство изобретения есть то, что позволяет производить бесконечно большое число практик, к тому же относительно непредсказуемых (как и соответствующие ситуации) и вместе с тем ограниченных в своем разнообразии. Поэтому, будучи продуктом определенного класса объективных закономерностей, габитус стремится порождать «разумные» способы поведения, идущие от «здравого смысла», допустимые в рамках этих и только этих закономерностей, которые к тому же имеют все возможности быть позитивно санкционированными, в силу своей объективной приспособленности к логике, характерной для данного конкретного поля, объективное будущее которого они предвосхищают. В то же время габитус «сугубо добровольно» стремится исключить любые «безумства» («это не для нас»), т. е. поведение, обреченное на неодобрительную оценку в силу его несовместимости с объективными условиями.
В концепции П. Бурдье практики стремятся воспроизвести закономерности, присущие условиям, в которых было сформировано их порождающее начало, но при этом соотносятся с требованиями, содержащимися как объективная возможность в ситуации, которая определяется когнитивными и мотивирующими структурами, входящими в состав габитуса. В силу этого нельзя выводить практики ни из имеющихся в настоящее время условий, которые, как может показаться, порождают данные практики, ни из прошлых условий, которые произвели габитус - устойчивый принцип их производства. Следовательно, понять, что есть габитус, можно только при условии соотнесения социальных условий, в которых он формировался (производя при этом условия своего формирования), с социальными условиями, в которых он был «приведен в действие». Иными словами, необходимо провести исследовательскую работу по установлению связи между двумя состояниями социального мира, которые реализуются габитусом, устанавливающим эту связь посредством практики и в практике. «Бессознательное», позволяющее экономить на таком установлении связи, в действительности есть не что иное, как историческое забывание, произведенное самой историей при осуществлении объективных структур, которые она порождает в своих «квази-натурах» - габитусах. В этом качестве инкорпорированной истории, ставшей натурой и тем самым забытой как таковая, габитус есть деятельное присутствие всего прошлого, продуктом которого он является, - следовательно, он есть то, что придает практикам их относительную независимость по отношению к внешним детерминациям непосредственного настоящего.
Являясь продуктом истории, габитус производит практики, как индивидуальные, так и коллективные, а, следовательно, он производит саму историю в соответствии со схемами, порожденными историей. Он обеспечивает активное присутствие прошлого опыта, который, существуя в каждом организме в форме схем восприятия, мышления и действия, более верным способом, чем все формальные правила и все явным образом сформулированные нормы, дает гарантию тождества и постоянства практик во времени: в прошлом, настоящем и будущем (А.Р.: здесь уместно отметить, что, употребляя в данной трактовке слово «организм», П. Бурдье просто подчеркивает, что габитус может быть не только индивидуальным, но и групповым, коллективным, классовым... Таким образом, «организм» для Пьера Бурдье здесь и дальше - это социальная единица, социальное тело).
Такая система диспозиций - прошлое, проникающее в настоящее и стремящееся продолжаться в будущем, актуализируясь в практиках, структурированных в соответствии с его принципами, и внутренний закон, через который непрерывно осуществляется закон внешней необходимости, несводимой к непосредственному, ситуативному принуждению, - есть основание преемственности и упорядоченности, которые объективизм, сам того не подозревая, приписывает социальным практикам, а также основание регулярных трансформаций, в которых не отдают себе отчета ни поверхностный и растворенный в механическом социологизме детерминизм, ни чисто внутренний, но столь же частичный, стихийный субъективизм. Интериоризация внешнего позволяет избежать альтернативы между силами, связанными с прошлым состоянием системы, внешними по отношению к телам, и внутренними (возникшими в данный момент мотивами, сиюминутными решениями и т.п.). Она дает возможность внешним силам реализоваться в соответствии со специфической логикой организмов, в которых они инкорпорированы, т.е. устойчивым, систематическим и не механическим образом (Бурдье, 1983; 1995; 2001; Bourdieu, 1979; 1980: 69).
Однако реакции габитуса, по П. Бурдье, определяются, прежде всего, отсутствием расчета в отношении объективных возможностей, непосредственно вписанных в настоящее (что нужно делать или говорить, чего говорить и делать нельзя), расчета в отношении возможного будущего, которое, в отличие от будущего как «абсолютной вероятности» (absolute Mцglichkeit) в смысле Гегеля или Сартра, спроектированного чистым проектом «отрицательной свободы», предлагает себя с необходимостью и претензией на существование, исключающей размышление.