Материал: nureev_rm_dementev_vv_red_postsovetskii_institutsionalizm

анализа отношений между странами в условиях отсутствия на глобальном уровне абсолютных критериев и "правил игры", означает, что отстающие в терминах военной и экономической мощи (именно эти два критерия относительных сравнений становятся особенно важными в отношениях между странами, на что справедливо указывается в геополитической теории, см. [10]) стремятся воспроизвести образцы стран, лидирующих по этим показателям. Именно с таких позиций лучше всего понять, почему модель модернизации, понимаемой как процесс дифференциации функциональных сфер, прежде всего – отделения экономики от политики и общества [19], стала образцом для повсеместного подражания. Будучи явлением, специфическим для Англии, страны, наиболее успешной в XIX-м столетии в военных и экономических терминах, модернизация стала суррогатом универсального образца для проигравших экономические и военные битвы стран. Относительно отстающие страны превратились в импортеров техники и институтов стран-лидеров [15].

2. Государственная бюрократия как ключевой субъект модернизации

Вплоть до настоящего момента вопрос о том, какие именно субъекты вовлечены в процесс завистнического соперничества, оставался незатронутым. Как утверждает А. Гершенкрон, в странах, ориентированных на модель "догоняющей" (catch up) модернизации, то есть вовлеченных в импортирование техники и институтов странлидеров, ведущая роль принадлежит государственной бюрократии. "Государство, движимое военным интересом, превращается в главный двигатель прогресса страны" [15, р.120]. Россия относилась и попрежнему относится – ввиду того, что процесс модернизации в этой стране все еще далек от завершения [4] – к числу стран "догоняющего" развития. Следовательно, наше внимание должно быть сфокусировано на государственной бюрократии и особенностях модели властных отношений как одном из ключевых элементов институциональной среды.

Говоря о специфике властных отношений в России, укажем на две их отличительные черты: властные отношения в этой стране – как на микро-, так и на макроуровне – следует признать навязанными, причем одна и та же модель властных отношений воспроизводится практически во всех сферах повседневной жизни: частной и публичной, экономике, политике, науке и даже в среде либерально

436

ориентированной интеллигенции. Навязанные властные отношения характеризуются недобровольным характером передачи Агентом полномочий по контролю за своими действиями Принципалу (лицу, наделенному властью как способностью контролировать и навязывать свою волю, см. классическое определение власти у М.Вебера [24, p.53]) и отсутствием эффективных механизмов обратной связи между этими субъектами. Навязанные отношения предполагают выбор между худшим и менее худшим для Агента как основу для своеобразной сделки, заключаемой им с Принципалом: "лицо, наделенное властными полномочиями, в обмен на подчинение соглашается отказаться от ряда действий, которые могли бы еще более ухудшить положение Агента" [9, p.71]. В случае навязанной власти факт ее обладания уже сам по себе является главным обоснованием реализации властных полномочий (в отличие, скажем от легально-рациональной, харизматической или традиционной власти, для которых легитимный характер власти требует обращения к внешнему обоснованию: закону, харизме или традиции). Самодержавие – или самоподдерживающая власть – данный термин весьма точен и специфичен именно для рассматриваемой страны.

Что касается второй специфической черты российской модели властных отношений – ее неизменности во всех сферах повседневной жизни – то ее легко объяснить через ссылку на "прозрачность" границ между функциональными сферами: экономикой, политикой, наукой, частной жизнью и так далее. В отличие от "сложного" общества, в котором каждая из функциональных сфер имеет специфические критерии, регулирующие доступ к высшим эшелонам иерархии [8, с.98], незавершенный характер модернизации означает, что лица, обладающие политической властью, одновременно получают контроль над экономическими ресурсами (откуда феномен "властисобственности", [17]), общественным мнением и даже научным и образовательным процессами. В данных условиях перспективы модернизации зависят исключительно от индивидуальных и групповых интересов лиц, контролирующих государственный аппарат, в процессе завистнического соперничества.

3. Ограничения модернизации

М. Вебер видел в бюрократии группу, чьи интересы совпадают с идеалами прогресса (подобно тому, как К. Маркс отождествлял с идеалами прогресса групповые интересы пролетариата). Можно ли

437

считать данное суждение универсальным, иными словами, совпадают ли интересы группы, контролирующей постсоветское государство, с вектором устойчивого социально-экономического развития? Чтобы ответить на данный вопрос, следует сфокусировать внимание на институциональных ограничениях, в которых действуют представители постсоветского государства. Если ограничений нет, или они неэффективны, то велик риск оппортунистического поведения бюрократов, понимаемого вслед за О.Уильямсоном как "преследование собственных интересов с использованием обмана" [25, p.30]. Политика модернизации в этом случае подвержена конъюнктурным колебаниям и малопредсказуема. В частности, Дж.Стиглиц утверждает, что ничем не ограниченная власть бюрократии не совместима с долгосрочной приверженностью (commitment) реформам [20, р.15]. Если ограничения эффективны, то выбор политики модернизации зависит от значительно более широкого круга факторов, а не только от индивидуальных и узкогрупповых предпочтений лиц, контролирующих государственный аппарат.

Вопрос о существовании эффективных ограничений всевластия бюрократов фактически сводится к тому, реализуются ли в постсоветской России такие внешние по отношению к бюрократической среде принципы легитимации власти, как закон (правовое государство), традиция (существование устойчивых традиций, ограничивающих оппортунизм бюрократов), харизма (занятие государственных должностей исключительно на основе обладания личной харизмой) или volonté générale, выявляемая в процессе демократического волеизлияния граждан. Каждый из указанных внешних ограничителей власти заслуживает отдельного исследования, остановимся лишь на последнем из них, обсудив ряд элементов институциональной экономики демократии.

С самого начала постсоветских реформ, то есть с 1991 года, населению была отведена лишь пассивная роль. Этот факт становится особенно рельефным, если сравнить постсоветские реформы с реформами, предпринятыми в Германии после 2-й мировой войны (и продиктованными все теми же приоритетами "догоняющего" развития: поражение в войне четко определило место Германии в послевоенной системе – относительных – координат). "Если стратегия немецких реформ была направлена на "разговор с населением" как условием движения к рынку, то российские "молодые реформаторы", в полном согласии с рекомендациями, основанными на Вашингтон-

438

ском консенсусе, сделали все, чтобы обойти население" [26, р.32]1. Отведение населению пассивной роли в процессе реформ означает, что стимулы к изменению идеологических установок и ментальных моделей в иных формах (shared mental models) у подавляющего большинства экономических и социальных субъектов просто отсутствовали. Акцент на глубоко инерционном характере институциональных изменений, сделанный Т.Вебленом, в данном контексте оказывается чрезвычайно уместным. "Институты – то есть привычный образ мышления – структурирующие повседневную жизнь в этом случае остаются унаследованными из прошлого. Институты адаптированы к обстоятельствам прошлого и никогда в полной мере не отвечают требованиям настоящего" [22, ch.8]. Иными словами, отведение населению пассивной роли способствовало превращению идеологических установок и поведенческих образцов, адаптированных к советскому и предсоветскому прошлому в существенное ограничение реформ. Ослабление ограничений на действия бюрократов произошло ценою усиления ограничений, действующих в отношении собственно реформ и тормозящих их. Всевластие бюрократов в конечном счете сохраняется ценой отказа от самой модернизации, которая отторгается немотивированными к изменению своих ментальных моделей (подробнее об этом концепте см. [13]) социальными и экономическими субъектами. С этой точки зрения демократия могла бы стать важным стимулом к изменению акторами ментальных моделей через их включение в процесс обсуждения и принятия важных для них решений (стоит подчеркнуть, что именно проблема стимулов считается одной из центральных в "новой" институциональной теории).

4. Об "избирательном сродстве", или институциональной конгруэнтности в различных формах

Тезис об отсутствии эффективных ограничений на действия бюрократов как главном объяснении провала реформ требует уточнения самой идеи институционального трансферта. В ранее предложенном мною анализе институционального трансферта [5] основная

1 Подтверждением желания российских реформаторов любой ценой избежать необходимость «разговаривать» с населением является свидетельство известного французского социолога Алена Турена, который в начале 1990-х годов входил в одну из групп западных экспертов, приглашенных российским правительством. Тема социальных акторов, независимых от государства, не нашла никакого отклика у авторов реформ (персональная коммуникация).

439

проблема виделась в конгруэнтности – или ее отсутствии – формальных институтов страны-"донора" (страны, на которую ориентируются властвующие элиты в процессе завистнического соперничества) и неформальных институтов страны-"реципиента" (страны на пути "догоняющей" модернизации). Предложенный выше анализ позволяет внести ряд серьезных уточнений в модель институционального трансферта.

Во-первых, превращение ментальных моделей акторов в своего рода константу делает модель еще более жесткой и невосприимчивой к изменениям: существующие неформальные институты становятся настолько инерционными, что затрудняется даже незначительная адаптация к новым формальным институтам. Во-вторых, выбор институтов для импортирования при сохранении предпосылки оппортунизма представителей государства производен уже не от императива модернизации, а от императива воспроизводства властной элиты, в конечном счете – от императива воспроизводства сложившейся модели властных отношений. Концепт "консервативной модернизации", введенный Б. Бади, оказывается весьма полезным. Консервативной модернизацией он называет "стремление политического лидера к импортированию западных моделей и к одновременному сохранению своей собственной традиционной власти" [7, р.97]. Иными словами, существующая модель властных ограничений превращается в дополнительное ограничение при выборе институтов для трансферта, что существенно сужает перспективы успешной модернизации. Импортируются только те институты, которые конгруэнтны со сложившейся моделью властных отношений (навязанная и недифференцированная – имеющая только один источник – власть). Например, содействие оказывается рынку в тех формах – политическому и "сетевому" капитализму – в которых он не только не противоречит, но и способствует укреплению сложившейся модели властных отношений. Так, политический рынок способствует аккумулированию существенного объема экономических ресурсов в руках бюрократии, которые используются для укрепления ее позиций (установление государством контроля над ключевыми топливно-энергетическими компаниями – тому подтверждение).

Выражаясь математическим языком, институциональный трансферт нацелен на максимизацию индивидуальных и групповых

440