Материал: nureev_rm_dementev_vv_red_postsovetskii_institutsionalizm

Michigan Press, 2000.

26.Hardin R. Collective Action. The Johns Hopkins University Press, 1991.

27.Hardin R. One for All. The Logic of Group Conflict. Princeton University Press, 1995.

28.Kasper W. Streit M. Institutional Economics. Social Order and Public Policy. Edward Elgar, 1999.

29.Knight F.H. Risk, Uncertainty, and Profit. Boston, 1921.

30.Kreps D. Corporate culture and economic theory // Alt J., Shepsle K. (eds.) Perspectives on positive political economy. New York: Cambridge University Press, 1990.

31.Olson M. Power and Prosperity. Outgrowing Communistic and Capitalist Dictatorship. Basic Books, 2000.

32.Parsons Т., Smelser N. Economy and Society: A Study of the Integration of Economic and Social Theory. N.Y., 1965.

33.Polanyi К. The Economy as Instituted Process // Trade and Market in the Early Empires / Ed. by Polanyi K. etc. Clencoe, 1957.

Reisman D. Theories of Collective Action. Dow

31

Часть 1. Общая теория институтов

В.Н.Тарасевич

ИНСТИТУЦИОНАЛЬНАЯ ТЕОРИЯ: МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПОИСКИ И НЕОБХОДИМЫЕ ГИПОТЕЗЫ

В поисках ответов на императивные вопросы институтообразования ученые и политики новых независимых государств обратились к институциональной теории Запада. Это естественно и нормально. Ее освоение уже привело к ряду интересных научных результатов в работах С. Архиереева, В. Бодрова, В. Гееца, А. Гриценко, М. Зверякова, Б. Кваснюка, В. Маевского, В. Радаева, А. Шаститко, других ученых, и поиски продолжаются. Однако вполне возможно повторение уже пройденного: поочередное увлечение в недавнем прошлом монетаризмом и кейнсианством в конечном итоге не оправдало возлагавшихся на них надежд. Одна из главных причин – неадекватность их научной методологии условиям и характеру постсоветского общества и преобразований. Институциональная теория Запада произрастает на иной почве. Поэтому отечественная наука не может ограничиваться по отношению к ней лишь ретрансляционной и адаптационной функциями. Необходима опора на собственные фундаментальные теории, в том числе и на те, которые при поверхностном рассмотрении могут показаться непригодными. В статье представлены некоторые результаты поисков гносеологических оснований, предпосылок и содержания отечественной институциональной теории, которая бы вступила в творческий диалог с западной.

Ретроспектива

"Старому" институционализму и его современным последователям (теории игр, неполной рациональности, экономики соглашений, организаций, постиндустриального общества; поведенческая экономика, или экономическая психология, и др.) принято отказывать в приверженности строгой методологии и зрелому методическому инструментарию. Поэтому использованный М. Аллэ для характеристики "старого" институционализма термин "рассказ сказок" имеет определенный смысл. Но, во-первых, этот термин имеет известное отно-

Тарасевич Виктор Николаевич, д.э.н., профессор, заведующий кафедрой политической экономии Национальной металлургической академии Украины, г.Днепропетровск, Украина

© Тарасевич В.Н., 2005

32

шение и к неоклассике. Строгая математическая логика, поражающие воображение своей сложностью расчеты и построения зачастую лишь создают иллюзию научности, ибо описывают поведение поистине "сказочного" героя – homo oeconomicus. Во-вторых, по справедливому замечанию А. Шаститко, в институциональном "рассказе сказок" содержатся большие возможности для экономической интуиции, воображения, выявления тех аспектов экономических проблем, которые по тем или иным причинам пока не стали объектом исследования в рамках других направлений экономической теории [11, с.38]. В-третьих, наука, конечно же, не сказка. Но всякий, претендующий на творчество, не имеет права запретить ей начинать именно с того, с чего она считает нужным, – с мифа, сказки, аксиомы, бунта…

Предшественница "старого" институционализма – немецкая историческая школа начала с бунта против космополитизма классики, сам же институционализм восстал против неоклассической ортодоксии, подвергнув жесткой критике его методологию и теорию. Эту традицию продолжают "новые" институционалисты в лице своих лучших представителей. По мнению Д. Канемана и А. Тверски, принятая в экономической теории идеализированная предпосылка рациональности весьма сомнительна, поскольку "человеческий выбор нередко оказывается упорядоченным, хотя и не обязательно рациональным в традиционном смысле слова" [1, с.17-18]. Но можно ли считать антиметодологию одного из направлений экономической мысли методологией иного направления? Вероятно, лишь в меру возникновения в преломлении критических копий положительно формулируемых иных методологических постулатов. На мой взгляд, в их наличии "старому" и "новому" институционализму отказать невозможно.

В самом деле. Выход за пределы мировоззренческого принципа рационализма не исчерпывается здесь разработкой теории неполной рациональности. Опираясь, среди прочего, на прагматическую философию Ч. Пирса, отрицающую картезианское представление о предельно рациональном вычисляющем агенте, Т. Веблен, Дж. Коммонс и У. Митчелл акцентировали внимание на роли инерции и привычек, которые во многом иррациональны. Дистанцируясь от неоклассики с ее homo oeconomicus, "старый" институционализм избирает объектом изучения скорее осознанно, чем неосознанно – homo institutius и скорее неосознанно, чем осознанно – целостного человека как биосоциальное существо и, соответственно, экономику "в контексте".

33

На фоне дефицита глубоко абстрактных построений и строгих дедуктивных выкладок тем более уместными выглядят эмпирические обобщения, использование описательных и эволюционно-социо- логических подходов. Это позволило приоткрыть новые смыслы в привычных категориях и предложить новый перспективный категориальный аппарат. Разумеется, ему недостает определенности, целостности и универсальности. Так, определение института Т. Вебленом как привычного образа мышления людей, который имеет тенденцию продлевать свое существование неопределенно долго [2, с.202], вряд ли напоминает коллективную деятельность, призванную контролировать индивидуальную деятельность, то есть определение института Дж. Коммонсом. Но не будем слишком строги, ибо изначально институт, как базовая категория нового направления экономической мысли, был призван отразить настолько богатую объективную и субъективную реальность, что трудно требовать исчерпывающего уровня универсальности его идентификации от пионеров, если и по прошествии столетия сплошь и рядом часть отождествляется с целым, а особенное – с общим. Например, в экономической теории организаций "принята трактовка институтов как среды или рамок деятельности организаций" [10] (выделено мною. – В. Т.). Неужели "среда" и "рамки" тождественны? А если нет, то неужели эти понятия являются абсолютными субститутами? Риторические вопросы.

Неприверженность какому бы то ни было жесткому ядру, отсутствие задающего характер и направление исследований "центра кристаллизации" способствовали свободному творческому поиску и появлению в его результате ряда перспективных теоретико-мето- дологических находок. Некоторые из них имеют прямое отношение к проблематике настоящей статьи.

"Все институты, – писал Т. Веблен, – можно в той или иной мере назвать экономическими институтами. И это неизбежно, поскольку точкой отсчета служит органическая целостность всех мыслительных стереотипов, сформированных в прошлом…" [12, рр.72-73]. В этом фундаментальном положении сконцентрировано множество смыслов. Но один из главных – смысл глубокого взаимопроникновения всех сфер человеческой жизнедеятельности, их взаимодействия и определяющей взаимозависимости. Это означает, что экономические институты могут иметь преимущественно неэкономическое происхождение, а любой экономический феномен, процесс и т. п. в той или иной мере институционален.

34

В этом контексте, в частности, представляются несколько схоластичными споры институционалистов о тождественности или нетождественности института и организации. Разумеется, эти споры не бесплодны. По мнению Б. Шаванса, сила теорий, отождествляющих институты и организации, в том, что они часто помещают внутриорганизационные правила в контекст более широкой системы права, в них сама организация институционализирована правом и проводится параллель между правом и правилами внутреннего распорядка. Среди слабостей указанных теорий – игнорирование существенных различий между институтом и организацией, которые обусловлены иерархической и целенаправленной природой последней, игнорирование различий между двумя типами разделения труда – техническим и общественным [10, с.11].

Однако представляется очевидным, что организация может быть названа институтом только в случае абстрагирования от всех ее характеристик, кроме институциональных. Организация же в своей тотальности, как совокупность взаимодействующих акторов, а также условий, средств, процесса, институтов и результатов их жизнедеятельности, гораздо шире института, то есть институциональна лишь

вопределенной мере. Точно так же и институт организационен лишь

визвестном смысле. К примеру, организация не только ограничивает, но и освобождает коллективную и индивидуальную деятельность актора, соответственно институты в организационном контексте могут считаться разрешающе-ограничивающими.

Homo oeconomicus классики и неоклассики индивидуален, аисторичен, стационарен и равновесен. Последовательная оппозиционность ему в таком качестве не могла не привести "старый" институционализм к признанию социальной обусловленности, коллективности и эволюционности институтов. Ключевым механизмом последней является искусственный отбор, осуществляемый экономическими субъектами в частных организациях посредством судебных процедур и политического процесса. Отбор предполагает представительный набор уже имеющихся институтов. Но каково их происхождение? Для homo oeconomicus это безразлично, ибо его институты заданы. Человеческие же институты субстанцируемы и процессуальны. Трудно согласиться с тем, что их источником может быть все что угодно – властные структуры, обычаи, привычки, инициатива, как это предположил Дж. Коммонс [11, с.34]. Но если не все что угодно, то что же? Этот вопрос остается открытым.

35