Материал: nureev_rm_dementev_vv_red_postsovetskii_institutsionalizm

Холодные общества (наиболее близки к этой дефиниции западные страны и страны ЮВА) – это те общества, где договорились об общих правилах игры (неважно, как они называются – законы, обычаи, традиции, сакральные заповеди и т.д.) и более не нуждаются в налаживании личных отношений для разрешения стандартных ситуаций. Теплые общества – это те, где люди, наоборот, не сумели договориться об общих правилах и вынуждены компенсировать отсутствие общих правил личными взаимоотношениями (в том числе коррупционного характера) или временными драконовскими правилами и виртуальной мистической связью каждого с вождем. Отсутствие действенного права вынуждает перманентно обращаться к его первоисточникам, в том числе представлениям о справедливости, поэтому справедливость, часто понимаемая как всеобщее равенство доходов и даже равное бесправие, занимает высокое место в шкале ценностей. И в то же время отсутствие регулятора справедливости (права, обычая и т.д.) очень часто ведет к большей несправедливости и большему имущественному расслоению, чем в теплых обществах. В настоящее время можно даже указать формальный экономический критерий выделения теплых обществ – значение коэффициента Джини ≥ 0,45 (исключением из данного правила является лишь Гонконг с его специфической экономикой). Если попытаться сравнить эту оппозицию с классической оппозицией Запад vs Восток, то легко заметить, что оппозиция Запад vs Восток характеризует в первую очередь тип институтов, а оппозиция "холодные общества" vs "теплые общества" – скорее количество институтов и их устойчивость.

Из этих рассуждений вытекает, что экономические и политические институты российского общества текучи, неустойчивы, подвержены многочисленным перестройкам. Однако подобный тезис вступает в противоречие с высказанным многими исследователями тезисом о существовании жестких базисных структур российского общества (например, "Русская система" [19], институциональная матрица Х [8] и др.). Чаще всего в эти базисные структуры включаются авторитарная система правления, централизованная редистрибутивная экономика, коллективистские традиции и т. д. Чтобы понять смысл возникшего противоречия, рассмотрим каждую из этих структур более подробно.

1. Авторитарная или тоталитарная патерналистская власть как стержневая структура не только государства, но и всей жизни страны чаще всего называется главным инвариантом российской институ-

136

циональной системы. Трудно спорить с этим утверждением. И все же попробуем.

Во-первых, легко заметить, что все исторические примеры, на который опирается данный тезис, относятся к сельской и неграмотной России. В городской России (условно, начиная с 50ых-60ых годов ХХ века) сперва произошло значительное смягчение советской власти и впоследствии ее крах. Сформировавшуюся (или формирующуюся) постсоветсткую власть вряд ли можно назвать либеральнодемократической, но и от советского тоталитаризма и даже авторитаризма самодержавной монархии она тоже весьма далека. Таким образом, данный тезис имеет как цивилизационную, так и стадиальную составляющие, которые в настоящий момент очень трудно разделить.

Во-вторых, сочетание четырех тесно связанных между собой условий:

-стремление любых властей увеличивать свои полномочия;

-потребность властей увеличивать свои полномочия при неспособности людей самостоятельно договориться между собой (или во всяком большая простота присвоения этих полномочий, чем попыток развить гражданские структуры) ;

-отсутствие институализированного сопротивления присвоению властями тех функций и полномочий, которым могли бы справиться неправительственные структуры, если бы они существовали и эффективно функционировали;

-подспудное или усвоенное на собственном опыте знание людей о своей неспособности договариваться друг с другом без помощи властей приводит к образованию авторитарной власти, независимо от существования прежних авторитарных режимов и их традиций. Таким образом, источниками авторитаризма в России, являются не только (а, может быть, и не столько) зависимость от пройденного пути и культурные традиции, но в значительной степени самостоя-

тельный механизм, порождающий новый авторитаризм, более или менее независимый от предыдущего1. Подтверждением тому служит уже упоминавшееся разнообразие форм российской авторитарной власти, принципиально отличающее Россию от стран Востока (прежде всего, Китая), в каждом цикле воспроизводящих близкие или даже

1Как показывают социологические опросы, наибольшего согласия российские граждане достигают при требовании большего порядка, причем не определенного порядка (представления о правильном порядке принципиально расходятся у разных групп населения), а порядка вообще.

137

практически те же самые институты авторитарной власти.

2. Нерыночная централизованная экономика. Всеобщей мировой тенденцией последних десятилетий является переход от редистрибутивных экономик к рыночным или, по крайней мере, резкое увеличение доли рыночного сектора, даже в странах с давней традицией централизованных экономик. Россия не является исключением из этого правила, даже наблюдающийся в самые последние годы рост государственного вмешательства одновременно сопровождается различными экономическими новациями либерального направления.

На наш взгляд, в этом процессе важную роль играет смена традиционных типов потребления на современный. В самом грубом приближении потребности традиционного общества сводились к ограниченному набору однотипных благ для массового потребления низших сословий и эксклюзивным благам для престижного потребления элиты [27]. Производство и обмен и тех и других благ в традиционных обществах могли обеспечиваться как при рыночной, так и при централизованной экономике. Основным ограничением возможностей централизованного товарообмена стало не столько расширение списка потребляемых товаров или количества ингредиентов и инструментов при их производстве, сколько индивидуализация потребления широких слоев населения и стохастические изменения их вкусов – влияние моды. Точнее, критическим ограничением возможностей редистрибутивной экономики стало именно сочетание этих процессов. Непредсказуемые, стохастически меняющиеся вкусы потребителей препятствуют долгосрочному планированию производства и распределения товаров, но не снижают эффективности адаптивного механизма рыночной конкуренции. Напротив, именно при сочетании индивидуальности выбора и моды в наибольшей степени проявляются преимущества рыночной экономики. В самом деле, если бы все люди слепо следовали моде, то самая мощная корпорация (в т. ч. государственная) с наибольшими возможностями рекламирования своих товаров и формирования моды легко вытеснила бы конкурентов. Наоборот, если бы выбор каждого человека был бы строго индивидуален, то существовала бы принципиальная возможность оценить распределение людей по типам предпочтений и планировать выпуск товаров в соответствии с этим распределением. Таким образом, сохраняющейся приверженности значительной части населения России к централизованной государственной экономике противостоит ее не-

138

эффективность в современном мире.

3. Как неоднократно отмечалось, нынешняя атомизация российского общества, полное отсутствие соседских общин ставит под сомнение традицию считать российское общество коллективистским, соборным и общинным. Нам представляется, между приписываемыми народу общинностью или коллективизмом (и ее высоким местом в иерархии ценностей) и нынешней атомизацией нет глубокого противоречия. При сопоставлении с западными обществами сегодня мы достаточно отчетливо видим три компоненты структуры российского общества: первая компонента – личные отношения вместо формальных в стандартных ситуациях, вторая компонента – неумение договариваться между собой для решения более сложных проблем, отсутствие гражданского общества и третья компонента – несамостоятельность, привычка подчиняться и полагаться на власть. Ранее в эпоху жестких авторитарных режимов места для второй компоненты, на котором могла проявиться неспособность общества к самоорганизации, просто не было; первая и третья непосредственно смыкались, даже не в стык, а в нахлест, что создавало иллюзию особого коллективизма. Мне представляется, что легальный коллективизм и противостоящий ему оппозиционный, нелегальный, оба вместе, были во многом порождением полной несвободы, следствием пересечения полей первой и третьей компонент. Когда между ними образовался зазор, обнажилась пустота, и в ней стала явственно видна разобщенность российского общества, дотоле замаскированная как самим тотальным контролем, так и специфическими формами противодействия ему. Вместе с этим отсутствие, как государственной поддержки, так и гражданских структур заставляет людей искать преодолевать иждивенческие стереотипы; способности людей к самостоятельным действиям (зачастую противозаконным) оказались много выше, чем полагали апологеты коллективистской природы российского общества. Весьма характерно, что при различных опросах люди выбирают для самохарактеристики то образ несамостоятельных, нуждающихся в опеке патерналистов [28], то, наоборот, стремятся предстать Генри Фордами [11; 26].

Поэтому, если искать самые устойчивые инварианты институциональной системы российского общества, сохраняющие силу до настоящего времени, то, на наш взгляд, прежде всего следует обратить внимание на другие черты, связанные с ее разреженностью и

139

неустойчивостью, и также неоднократно описанные в литературе:

–подмену общих правил игры личными взаимоотношениями;

–массовое неисполнение законов, как подданными, так и властями (в том числе неуважение к понятию собственности и просто воровство);

–дурные законы, часто являющиеся даже не законами, а угрозами и пожеланиями;

–недоверие к любой власти, кроме самой высшей (недоверие

кпромежуточным инстанциям, усиленное неприятие любой явной власти, отличной от власти центральной [5]);

–коррупция и широкое распространение теневой экономики. В подтверждение этого перечня можно привести известные сло-

ва Салтыкова-Щедрина о том, что "суровость законов российских смягчается необязательностью их исполнения" и не менее известные слова Герцена, что "русский, какого бы звания он ни был, обходит или нарушает закон всюду, где это можно сделать безнаказанно; совершенно так же поступает и правительство".

Поэтому нет оснований утверждать, что российское общество безоговорочно принимало институты авторитарной власти и не сопротивлялось наступлению на свои права – сопротивление постоянно существовало, но оно принимало формы, ведущие не к демократии, а к анархии и хаосу. Иными словами, альтернативой институтам авторитаризма выступали не демократические институты, а различные теневые антиинституты, не только смягчающие практику применения жестоких законов, но и разрушающие самоё функционирование любых общественных и государственных институтов, самые нижние уровни иерархии институциональной системы. Поддержание основных правил игры и выстраивание институтов верхних уровней в этих условиях осуществлялось драконовскими мерами, в том числе изданием жестоких указов, буквальное и неуклонное исполнение которых было в принципе невозможно. Например, в петровских "Воинских артикулах" смертная казнь предусматривалась в 200 случаях, однако, несмотря на жестокость правления Петра I, в большей части случаев "угроза смерти была мнимой угрозой, исполнение которой не предполагалось и самим законодателем в момент издания закона" [14, Т.2, с.26]. Естественно, что издание подобных правил в конечном счете ведет к еще худшему исполнению законов и еще большей коррупции. Кроме того, вполне очевидно, что подобные законодательство и судопроизводство не достигают своей основной цели –

140