«Чечня -- пример сетевого общества, принимающего вызовы, спровоцированные репрессиями извне. Ненависть к угнетателям является неотъемлемой частью их идентичности и обеспечивает сплоченность общества, которое имеет тенденцию ослабевать в условиях отсутствия внешней угрозы» (Nemeth 2002: 69).
Привлечение внимания к некоему врагу, не являвшемуся непосредственным выходцем из двух конфликтующих сторон, то есть образа «чужого», стало характерной чертой второго этапа внутреннего вооруженного конфликта в Чечне. Безусловно, чеченский конфликт побудил многих иностранных наемников включиться в ход боевых действий. Как отмечает Дж. Немет, «...многие, кажется, оказались выходцами из бывшего Советского Союза. Поступают сообщения о британцах, китайцах, французах, а также русских, украинцах, женщинах-снайперах («белых чулках») из стран Балтии и армянских христианах» (Nemeth 2002: 60). Как показал процесс сбора интервью в рамках данного исследования, только в одном записанном нарративе косвенно подтверждается участие специально подготовленных женщинснайперов. По словам респондента, участвовавшего в штурме Грозного зимой 1994 г., он даже смог ликвидировать такую женщину:
«...Да, были снайпера-женщины. Одну видели. <...> Ну, возраст... наверное, тогда ей было лет около 40. Документов не смотрели, потому что их не видно было. Ну, как рассказывали, что это, в основном, все спортсменки, в основном с Прибалтики, биатлонистки» (Goryushina 2019: 257).
Однако следует обратить внимание на то, что респондент использует фразу «ну, как рассказывали, что это, в основном, все спортсменки.». Таким образом, он ссылается на информацию из третьего источника, утверждая при этом, что документов сам лично не видел, «потому что их не видно было».
Возвращаясь к феномену участия многочисленных наемников из мусульманских стран, следует обратиться к мировым англоязычным таблоидам, активно публиковавшим материалы по Чечне в 1999-2001 гг. Так, американская ежедневная газета The Washington Post от 12 октября 1999 г. выразила скепсис относительно того, что «арабские боевики, связанные с бывшим режимом талибов и (или) Усамой бен Ладеном, а также мусульмане из Азербайджана, Нигерии и Судана, воевали в Чечне» (The Washington Post 1999). Такой же позиции придерживается The New York Times от 9 декабря 2001 г. (The New York Times 2001), правда, с ключевым отличием -- публикация фактически подтвердила новый статус конфликта в Чечне, который после 11 сентября 2001 г. официально превратил его в один из плацдармов глобальной войны с терроризмом. «Несмотря на российские заявления о присутствии [в Чечне] иностранных бойцов, только четверо захваченных оказались иностранцами, среди которых один был выходцем из Ирака с подданством Дании, что официально было подтверждено властями» (The Economist 2000), -- писало издание The Economist в июле 2000 г.
По этому поводу показательны отдельные моменты в нарративах респондентов, принявших участие в обоих этапах вооруженного конфликта в Чечне. На просьбу назвать и описать образ врага респонденты, выступившие на стороне федерального центра, утверждали, что это были «боевики, моджахеды, как хочешь, их называй, духи...» Из интервью c респондентом N. Место проведения: г. Ростов-на-Дону. Продолжительность 110 минут. Запись: 13 ноября 2017 г. Хранится в архиве проекта РНФ «Войны и население юга России в XVIII начале XXI в.: история, демография, антропология» (17-18-01411). Респондент уверенно делится своими воспоминаниями об участии наемного интернационала именно с 1999 г., впрочем, сам же и делает оговорку, что «во вторую мы воевали, в основном, с местными почему-то, они попадались» Там же.. «Я не видел [арабов], я врать не буду, потому что все, что мы убивали всю вот эту <...>, что мы видели, в основном чеченцы, а там бог его знает. Они все волосатые, бородатые, не поймешь. Особенно вот сюда уже ближе к концу, когда у них международная исламизация пошла, не стригутся они, не бреются, ничего нельзя им.» Там же.
Тот же самый респондент отмечает, что начало второго этапа конфликта в Чечне характеризуется «здоровыми экипированными мужиками», с которых было что снять для личного пользования. Однако уже после 2005-2006 г. ситуация коренным образом изменилась, и «пошли нищие: пацанва, малолетки. И тренировочный костюм на них, ремень солдатский с подсумком или двумя брезентовыми, обычными штатными, и автомат Калашникова. и все, они пустые. Ни ботинок хороших не было, ни разгрузок» Там же.. Точка зрения данного респондента подтверждается многими устными свидетельствами чеченцев-респондентов. Они отмечают уменьшение количества хорошо экипированных боевиков примечательной внешности после 2002 г., что вполне объяснимо завершением активной фазы боевых действий в 2000-2001 г., повлекшей за собой минно-фугасную войну без значительного задействования внутренних войск РФ.
В обобщенном виде проанализированные интервью показывают наличие в то время небольших групп наподобие незаконных вооруженных формирований, преследовавших не столько участие в войне за идею в 1999-2009 гг., сколько цели бытового характера, выражающиеся в обогащении, защите семей, противостоянии разграблению собственного имущества. Подавляющая часть респондентов заключает, что с приходом А.-Х. Кадырова к власти ситуация в Чечне резко изменилась, после чего и последовал спад внешнего притока боевиков в республику. «Я собрал вокруг себя ребят, человек пять-шесть, зависело от многих причин.у меня были связи, деньги, оружие. Я знал, к кому пойти, кому что сказать, ко мне приходили, спрашивали. Меня находили, я находил, кого надо. Мы выживали. Мы были заняты выживанием. Я знал только одно: я не хотел, чтобы “чужие” пришли и забрали мою семью, мою мать, моего отца <...> многие просто не понимали, что их обманывали, что за легкими деньгами следовал обман! Что работать на вахаббитов ради денег, ради того, чтобы выжить, идиотизм!» Из интервью c респондентом N. Место проведения: г. Москва. Продолжительность 128
минут. Запись: 14 декабря 2019 г. Хранится в личном архиве автора. -- говорится в одном из интервью с чеченцем-респондентом.
Британский политолог Анатоль Ливен настаивает на тезисе, согласно которому чрезвычайно активное использование политической роли религии в довоенной Чечне было попыткой фактического брендирования чеченских сепаратистов под логотипом мусульманских фундаменталистов. Ливен пишет о тройственной роли брендирования, которое позволяло обратиться к западной аудитории, провозгласив войну в Чечне настоящим крестовым походом против общего исламского врага. При этом наглядно демонстрируя, что чеченское общество не способно к нациестроительству и развитию национальной идентичности до уровня независимого государственного образования. Ливен делает справедливую оговорку относительно религиозной пропаганды, которая «ввела [чеченцев] в заблуждение вследствие их примитивизма» (Lieven 2000: 155) с той лишь целью, чтобы они действовали вопреки своим собственным интересам.
Продолжая ту же линию рассуждения, следует привести фрагмент из еще одного интервью, в котором чеченец-респондент утверждает, что «Чечня стала донором всей российской политики, за это время избирателю показали врага, олигархи разграбили за это время, потом проснулись -- было поздно...» Из интервью c респондентом N. Место проведения: г. Ростов-на-Дону. Продолжительность 107 минут. Запись: 15 апреля 2019 г. Хранится в личном архиве автора.
Анализ расшифрованных устных свидетельств респондентов подтверждает наличие мемориального конструкта о войне, навязанной со стороны (зачастую в ответах респондентов звучат слова «сверху» и «государство спустило»), и, значит, навязанном враге. Есть устные свидетельства, которые апеллируют к дистанции между теми, кто «пришел с войной», «воевал против тех, кто пришел с войной» и простым населением, которому ничего другого не оставалось, кроме как лицом к лицу столкнуться с войной:
«Люди, которые не имели никакого отношения ни к политике, ни к независимости, ни к идеям...<...> простые парни-ополченцы были <...> стихийно мобилизованы, они сами вышли, потому что если ты выйдешь, мне тоже надо идти. Плюс, если все идут, надо идти, с класса все пошли. на войну если... То есть, это естественная нормальная реакция в любом народе, любой стране, если спровоцируют. Если видят танковую армаду, самолеты, армию если ввели, то тут уже просто дело не в Дудаеве!» Из интервью c респондентом N. Место проведения: г. Ростов-на-Дону. Продолжительность 118 минут. Запись: 24 апреля 2019 г. Хранится в личном архиве автора.
Отвергаемая линия коллективного сочувствия чеченскому народу как многострадальному, отчетливо прослеживаемая в работе Тишкова, вызывает яркие чувства у респондентов, находящихся в самой Чечне. Во многих интервью они повествуют о том, как простые люди продавали ковры, любые материальные ценности во время «первой чеченской» ради того, чтобы купить оружие, или просто чтобы прокормиться. Этот нарратив наталкивается на популярный конструкт об избытке оружия на территории Чечни в 1991-1994 гг., которое добывалось несколькими способами: путем хищения со складов Министерства обороны РФ, либо подбора оставленного в результате ухода федеральных войск, закупки и «гуманитарной помощи» из-за рубежа, кустарного производства.
Если во время первого этапа внутреннего вооруженного конфликта в Чечне формировался образ Другого -- воюющего чеченца-сепаратиста, то уже во время второго этапа конструировался целостный образ внешнего Иного врага, который прочно ассоциируется у респондентов не с местным населением.
«Чем отличается первая чеченская война от второй? Первую военные не проиграли, ее проиграли политики» Из интервью c респондентом N. Место проведения: г. Москва. Продолжительность 94
минуты. Запись: 27 июля 2019 г. Хранится в личном архиве автора..
Так или иначе, воспоминания об участии некоего третьего актора в чеченском конфликте, чуждому и чеченскому и русскому социуму, напротив, выполняют объединяющую роль. В большинстве интервью обрисовываются контуры общего врага, однако никто из респондентов не идентифицирует его, кто он именно некий русский, или некий чеченец. Враг -- Другой.
Выводы
Изучение индивидуальной и коллективной памяти о внутреннем вооруженном конфликте в Чечне наталкивается на непримиримые нарративы некогда воевавших друг с другом сторон.
Стигматизация чеченцев и ингушей в 1944 г. стала центральным элементом коллективной памяти об историческом прошлом в контексте недавних вооруженных действий в Чечне. Помнить считается необходимым ради сопричастности к чеченскому социуму, желании продолжить жить в памяти нахского народа. Как правило, респонденты разделяют убеждение о том, что они были фактически объявлены внутренним врагом дважды -- в 1944 г. и в 1994 г., а враг, по их словам, был если не столько внешним, сколько другим.
Изучение памяти о внутреннем вооруженном конфликте в Чечне выявил несколько характерных черт.
Сбор устных свидетельств среди респондентов был затруднен, что обусловлено опасениями за возможное преследование вследствие высокой политизации конфликта и его последствий. Как показали интервью, существует негласное «замалчивание» памяти. Чаще всего своими воспоминаниями делились мужчины-респонденты, так как в кавказских обществах мужчинам предоставлена большая «привилегия рассказывать свою историю» (Assman 2019: 47).
Нежелание респондентов именовать вооруженные действия 1994-1996 гг. и 1999-2009 гг. чеченскими кампаниями, подчеркивая на бытовом уровне принципиальное значение слова «война».
В большинстве устных свидетельств наиболее часто упоминаемым событием стал зимний штурм чеченской столицы в 1994 г., при этом последующие военные действия интерпретируются как антипод «быстрой победоносной войны». О зимнем штурме рассказывают даже те, кто не находился в Грозном непосредственно зимой 1994 г., что свидетельствует о символическом значении наступления федеральных войск.
Другим символическим элементом памяти стала стигматизация чеченцев и ингушей в 1944 г. Респонденты чеченской национальности чаще всего связывают объявление их «врагами народа» с тем, что произошло уже после распада СССР, и рассматривают внутренний вооруженный конфликт в Чечне в качестве продолжения репрессивных мер, начатых еще при Сталине.
Память о депортации 1994 г. для чеченцев-респондентов считается чрезвычайно важной, она обеспечивает сопричастность к чеченскому социуму. Одновременно события депортации увязывают нарратив о недавнем вооруженном конфликте с Великой Отечественной войной, которая для респондентов акцентирована на единственной дате -- 1944 г. Они разделяют отсутствие сопричастности к Великой Победе 1945 г.
Большинство чеченцев-респондентов отмечают исключительно политические цели развязывания войны в Чечне.
Воспоминания отдельных респондентов демонстрируют острую социальную значимость до сих пор не преодоленных последствий военных действий, в том числе связанных с выплатами компенсаций за утерянное в ходе военных действий жилье и имущество на федеральном уровне. По свидетельствам чеченцев-респондентов, на республиканском уровне дело обстоит иначе.
Во время первого этапа внутреннего вооруженного конфликта в Чечне формировался образ другого -- воюющего чеченца-сепаратиста. С 1999 г. начал конструироваться целостный образ внешнего иного врага, ассоциирующийся в нарративах респондентов с «чужими», «пришлыми».
В настоящее время память о вооруженном конфликте в Чечне подвержена значительному влиянию медийной экологии, где «избыток информации и доступ к ней посредством социальных сетей по-новому устанавливают взаимоотношения с прошлым» (Assman 2019: 180). В результате цифровая эпоха оборвала привязку памяти о чеченском конфликте к идентичности, сделав память о нем, с одной стороны, общедоступной, а, с другой -- нивелировала необходимость обращения к устным свидетельствам. В конце прошлого года, 31 декабря 2019 г. исполнилось четверть века со дня штурма Грозного. Лишь немногие СМИ опубликовали полные или сокращенные свидетельства очевидцев событий того периода.